D значит Dancer

Молчали оба всю дорогу. Молчали и изредка переглядывались через зеркало заднего вида. И хрен знает, я его взгляд ловил или он мой. Тачка Джека куда больше позёрского «Вулкана», и я могу вытянуть ноги. Я могу даже попробовать развалиться на заднем сидении и вытянуть свою негнущуюся ногу в клёвом пластиковом гипсе. Мне нравится считать его клёвым. Чем-то современным и почти крутым. Мне просто нужно думать именно так для того, чтобы не сдуло и без того тревожно шелестящую шифером крышу. Мне нужно убеждать себя, что всё сравнительно неплохо, иначе я просто расплачусь как недомерок, у которого украли купленную на сэкономленные завтраки приставку. Молчали оба… Я боюсь нагнать лишней трагичности, а Рен глубоко в себе. Непривычно задумчивый. Размышляет о чём-то и изредка хмурится. После сразу глядит на меня и будто бы успокаивается. Пару раз даже качает головой, словно отрицая что-то, и крепче стискивает ладонями руль. Мне всё ещё непривычно видеть его не на пассажирском. Мне всё ещё дико, что он, оказывается, может быть осторожным и не собирает штрафы пачками. Может и не такое, оказывается, когда трезвый и собранный. Думаю о нём, чтобы отвлечься от мыслей о… нём же. Абсурд, но немного помогает. Лучше размышлять о чертах не самого простого характера, чем без конца таращиться на экран мобильника и вычислять, сколько ему ещё осталось. Уедет. Уедет… Он снова уедет через пару часов. Уже меньше чем через пару. Я не хочу его отпускать. Я не хочу… И сам же его выгоняю, понимая, что так будет лучше. Нам обоим будет. Нам будет лучше, если мой пробитый чердак залатают раз и навсегда. Если я сам смогу его залатать, не надеясь на то, что кто-то другой залепит образовавшуюся дыру. Нужно не жалеть себя. Нужно не цепляться за него. Оба сможем. Да и что такое ещё пара недель? Подумаешь, ерунда же. Подумаешь, не успел отереть нос рукавом широкой толстовки и столкнулся с ним взглядами в неподходящий момент. Я не рыдаю. Я даже не плачу, вовсе нет. Это просто один из огней пролетающих мимо баннеров резанул по веку. Пришлось проморгаться и не глядеть больше вперёд. Только-то. И не дышать тоже приходится. Очень осторожно разве что, не полной грудью, вбирая пахнущий какой-то замысловатой штукой-ароматизатором воздух. Как интересно. Никогда бы не подумал, что Джек — любитель подобных вонючек. И что он пустит за руль эту психованную истеричку тоже. Истеричку, которая сейчас так спокойна, что мне даже страшновато. Очередной взгляд, и поворачивает к своему дому, а рядом скатывается на подземную парковку. На секунду оказываемся в темноте, и я использую её, чтобы зажмуриться и укусить себя за губу. Боль поможет стать немного решительнее. Боль поможет выплюнуть пару шуток и пнуть его под зад из собственной квартиры. Главное, не виснуть, не обнимать, не позволить ему затупить и задержаться. Главное, держаться, пока не уедет. Останавливается. Сразу выходит, хлопнув дверью со своей стороны, и идёт открывать багажник. Я не шевелюсь. Спину держу так прямо, что почти не ощущаю тугой повязки на рёбрах. Достаёт костыли и, прислонив их к машине, открывает заднюю, пассажирскую. Улыбаюсь ему как дебил, а у самого и лицо сводит от боли. Улыбаюсь ему и, придвинувшись к краю сидения, осторожно поворачиваюсь и спускаю вниз, на асфальт, сначала здоровую ногу. После оборачиваюсь назад для того, чтобы потянуть на себя лямку полупустого рюкзака, но не успеваю продеть руку в петлю. Выхватывает его у меня и закидывает за свою спину. Коротко хмыкает в ответ на моё недоумение и протягивает раскрытую ладонь. Улыбаюсь уже не так натянуто и опираюсь на поданную руку. Тут же протягивает мне костыли и, когда отойду от чужой тачки, замыкает её, ставя на сигналку. И никого вокруг. Одни на огромной парковке, которая выглядит лучше, чем спортивная площадка около моего универа. Чисто, светло, свежая разметка. Очень занятная подсветка и миленькие двери лифта. Горло перекрыло чем-то громоздким и противным. Ещё минут десять и всё… — Может, пойдём по лестнице? Предлагаю, рассудив, что так будет куда дольше, чем на лифте, но Рен сердито зыркает в ответ и, дёрнув свою толстовку за край, не находит в себе сил прикусить язык. — Давай сразу по стене, — предлагает так ядовито, что я бы повис на его шее, если бы было можно. Прямо тут и повис. Чтобы стал добрее. Чтобы не заметил, как я умиляюсь этим его саркастичным выебонам. — С твоими ходулями заебись резво получится. Опускаю взгляд и гляжу на свои ноги. А у меня уже и выпало из головы. — Точно, — будто бы извиняюсь и делаю первый неловкий шаг. Вот тебе и потянул время. Куда мне через столько ступеней. — Я как-то и забыл уже. Снова скалюсь, изображая дружелюбие, но на этот раз не удерживаю лицо. Губы дрогнули и опустились, а выдержать его прямой взгляд не удалось. — Послушай, детка… Вздрагиваю всем телом и, прежде чем договорит, предупреждающе выкрикиваю: — Нет! — обрубаю все его уговаривающие интонации и заставляю себя посмотреть выше, Рену в глаза. — Всё в порядке. Вызывай лифт. Промаргиваюсь, когда он отворачивается и устремляется к лифту. Шаги широкие, спина слишком ровная… Как же плохо-то, а. Как же мне плохо. Тащусь следом, медленно переставляя костыли, и вхожу в пустую, приветственно распахнувшую свои двери кабину. Останавливаюсь у задней зеркальной стенки и жду, пока Рен ударит по кнопке с нужной цифрой. Тихо психует, и это ощущается во всём. Это буквально электризует воздух, и заставляет его держаться подальше. Разглядывать светящуюся панель со стремительно сменяющимися цифрами. Очень они ему интересны. Никогда же не видел. Никогда… Как и я боковины его чёрных конверсов. В пол проще, чем на своё отражение. В пол даже удобнее, потому что так можно навалиться на костыли и сделать вид, что это не нарочно. Просто так удобнее. Удобнее, ага, с перетянутыми-то рёбрами. Поднимаемся куда быстрее, чем мне хотелось бы, и оба выходим на своём этаже, только в другом конце коридора. Не рядом с его дверью. Я запинаюсь на ровном месте, когда Рен отпирает своими ключами. Я кусаю себя за щёку чуть ли не со всей дури, когда медленно заползаю первым и понимаю, что вот и всё, ему пора. Ему нужно уходить. Я же заставил. Ему нужно уходить, и проще было бы сделать это молча, но обходит меня и, присев на корточки, молча разувает. Стаскивает с ноги кроссовок на глупых детских липучках и, придержав за плечо, помогает отставить свою подпорку и стащить толстовку через голову. Тут же чувствую себя оставшимся без защиты. Уязвимым. Почти что жалким. Особенно остро, когда всё-таки сталкиваемся взглядами, и тут, как ни кусай и ни стискивай челюсти, перекашивает. Боюсь разреветься. Боюсь, что если я разревусь, то он пошлёт все мои условия и останется. Как я хочу, чтобы послал! Очень-очень хочу… Но молчу, сжимая зубы покрепче. Улыбаюсь через силу и неловко пожимаю плечами, мол, вроде и всё, пора уже. Привёз, как хотел, проваливай. Проваливай и дай мне полторы минуты на жалость к себе. Всего полторы. Мне хватит, правда. У Рена взгляд почти нечитаемый. Словно сквозь меня таращится или завис. Вот так, стоя и не придумав ничего лучше, чем привалиться плечом к облицовочной панели. Выжидает чего-то и, вдруг, дёрнувшись, наступает на меня. Отбирает левый костыль и, не глядя толкнув его к стенке и, разумеется, уронив, кладёт ладонь на мой пояс. Морщится наверняка из-за повязки под футболкой и, обхватив увереннее, пригибается для того, чтобы подхватить. Послушно отпускаю вторую подпорку, даже не вздрагиваю, когда она грохается, и жмурюсь, пока уносит на кровать. Жмурюсь и хватаюсь за его кофту, когда укладывает на разворошенное одеяло, и тащу на себя, чтобы обхватить за шею. И молча всё, совершенно молча. Липну, цепляюсь, утыкаюсь лицом в свесившийся набок капюшон и проклинаю себя за то, что не выгнал его сразу же. Позажимались в коридоре и хватит. Не надо было ему домой! Не надо! До болело всё тело, сейчас к этой боли добавилась ещё одна. Добавилась паника и страх, что если отпущу его, то исчезнет уже навсегда. И поэтому не могу разжать руки. Хватаюсь ещё отчаяннее, комкаю мягкую ткань и вынуждаю его опереться коленкой на край кровати. Чтобы удобнее было держаться рядом. Чтобы невзначай можно было и улечься тоже, жаль только, что не сверху, а рядом. На бок. Прижимаюсь к нему, как к спасательному кругу, и упорно прячу лицо в его чёрной толстовке. Не смотрю и не замечаю, как свело и растопырило пальцы. Всё равно хватаюсь ими как получится. Всего на минуту. Всего… — Если ты скажешь, я останусь. Произносит это всё-таки. Проговаривает, нажимая подбородком на мою макушку, и больше всего на свете я хочу кивнуть. Просто коротко мотнуть головой и продолжить прятаться. Все следующие дни, недели и даже месяцы. Больше всего я хочу, чтобы рядом был тот, кто переживёт всё это со мной. Разберётся вместо меня. Я хочу, но, внутренне собравшись, мотаю головой. Как мантру повторяю про себя, что делаю это ради нас обоих, и что так будет проще. Будет проще. И ничего не случится. Ничего больше не поедет в моей бедовой голове. — Уверен? Киваю теперь и ощущаю, как он медленно выдыхает. Беззвучно и без ругательств. Просто выпускает воздух и всё. Замирает на пару секунд, отстраняется и, поцеловав меня в лоб, встаёт. Задерживается ещё на пороге комнаты, а после разворачивается и уходит. Не останавливаясь и не прощаясь. Дверью тоже не хлопает. А я лежу на боку и осторожно сгибаю повреждённую ногу. Костыли остались в коридоре, но мне так фантастически похер, что даже не паникую, оставшись без них. Юджин обещал быть чуть позже. Это отлично. Я успею собраться. И натереть глаза до красноты ещё сколько угодно раз.