(Не) признанный

      Шел девятнадцатый век, век великих событий, больших перемен, невероятных открытий. Россия пылала, расцветала, менялась, о ней писали, говорили (не всегда вслух) на людях, но строки великих поэтов девятнадцатого века доносили до народа все величие их страны, необъятной родины.       Великие поэты: Федор Иванович Тютчев, Афанасий Афанасьевич Фет, Яков Петрович Полонский, Иван Алексеевич Бунин и никому пока неизвестный, но весьма одаренный — Арсений Сергеевич Попов. Мужчина не мог похвастаться тем, что его признали, нет. Скорее, его не понимали, считали странноватым, но, безусловно, талантливым. Ведь он писал не так, как многие. У него был свой стиль, своя манера, свое виденье, и он писал или слишком глубоко, или слишком величественно, слишком утонченно, высокопарно… Не все поймут, но придет время, и в его двери постучится муза, вдохновение, его еще будут цитировать, о нем будут говорить — он в это верил.       Ну а пока он довольствовался литературными вечерами, приемами, на которые приглашал весь свет общества, читая им свои стихи, угощая вином из собственного погреба и изысканными закусками. Его дом всегда был наполнен гостями. Арсений Сергеевич был человеком творческим, приятельским и, безусловно, радушным.       Среди его частых гостей можно было увидеть юношу — высокого, худощавого, светловолосого. Антон Шастун — так звали парнишку — был начинающим чтецом, что-то пописывал, говорят, даже читал свои вирши на площади в одних панталонах для привлечения внимания. А после, уже в участке добрых пятнадцать суток, сочинял что-то новое, неизведанное.       Бывал он в доме и у Попова, часто задерживаясь до полуночи, иногда на несколько дней. Арсений словно и не замечал мальчишку, бродящего по дому, точно тень, — не жалко ведь. Дом большой, а кабинет, где Арсений творил, запирался на ключ, и мальчишке туда было не пробраться. Да и недосуг было следить за молодым писателем, похоже, поставившим себе цель завладеть вниманием поэта. Наивный мальчишка вызывал улыбку, легкое раздражение и, несомненно, симпатию своей настойчивостью. — Доброе утро, Арсений Сергеевич, — приветствовал Шастун мужчину, едва тот выходил из своей спальни. — Как спалось? А я вот нынче не спал, все думал, писал. Не прочтете ли? Возможно, оцените. — Я, милый, не старьевщик, пусть он оценивает, — бросал Попов и спускался к завтраку, оставляя парнишку в одиночестве. — Арсений Сергеевич, погода нынче шепчет, ну вот точно как в этих строках, послушайте! — появлялся словно из ниоткуда Шастун перед мужчиной, бродящим по саду после завтрака, и Арсений вздыхал, улыбался, окидывая взглядом юношу. Юный прохвост вот уже с месяц набивался ему в ученики всеми возможными способами и порядком опостылел поэту, словно надоедливый комар. — Я занят, дружище, зайдите в среду, — снисходительно хлопал Попов парнишку по плечу и двигался по парковой дорожке дальше, в надежде найти спокойствия и уединения. — Добрый день, Арсений Сергеевич, ох и нынче буря была! Не желаете кофейку? — приветствовал Антон мужчину, спускавшегося к ужину. — Вы велели зайти в среду, и вот я здесь. — Арсений Сергеевич, прекрасный вечер был нынче! Ваши стихи потрясли, они великолепны, — пел соловьем Шастун, помогая убираться после очередного приема. — Сергей Борисович вас хвалил, так хвалил… — Сергей Борисович был пьян, — буркнул Попов и присел в глубокое кресло, тем самым совершая ошибку. Парнишка тут же оказался рядом, присаживаясь у ног мужчины на заморский ковер, привезенный Арсению в подарок кем-то из приятелей.       Арсений слишком устал за сегодня, да-да, устал, измотался, иссяк и выслушивать юношу был не в силах. — Арсений Сергеевич, — начал парень, — я… — Нет, Антон, пощади, не сегодня, — Арсений рывком поднимается, оглядывая свою гостиную, где буквально час назад сидели уважаемые люди. — Но ведь вы же не дослушали… — И слушать не желаю, мне не нужны ученики. — Арсений Сергеевич, ну прошу вас, молю! — Антон, закусив губу, наблюдал за тем, как темноволосый мужчина в парчовом домашнем халате поднимается на второй этаж. — Вы не пожалеете, я старательный ученик! Вы будете меня хвалить, гордиться… — Я писатель, а не дрессировщик, — мужчина перегибается через перила, сверля взглядом поникшего парня. — Доброй ночи.       В следующий миг дверь, ведущая в кабинет хозяина дома, хлопает, и наступает тишина.       Арсений Сергеевич Попов тверд, как скала, жесток, холоден и неприступен. В его глазах холодный синий лед, и он прожигает горячее сердце юного поэта, протыкает его насквозь, не щадя. Антон упорно приходит каждый день, словно по расписанию, просит, вымаливает снисхождение, просит внимания, но каждый раз натыкается на холодную стену безразличия. Арсений Сергеевич Попов упорно не желает слушать юное дарование, но почему-то и не гонит от себя. Частенько рассматривает, нахмуря брови, снисходительно кривит губы в улыбке, о чем думает, но словно не замечает, терзая юное сердце. Нет, нет, нет — звучит в его голове с каждый разом все громче. Стальной, чуть хрипловатый голос писателя, и Антон, похоже, сдается, теряет веру, приходит, словно на автомате, лишь бы увидеть эти бездонные глаза, эти потрясающие руки с зажатым пером, услышать новые стихи, еще более высокопарные, еще более утонченные и, кажется, никому ненужные, никому, кроме…       Сегодняшний вечер закончился раньше обычного вместе с вином и закусками, и свет литературы поспешил покинуть приветливый дом Арсения Сергеевича Попова. В гостиной остался один Антон, он сидел на низкой софе, вглядывался в пламя свечей и в мужчину, сидящего у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая причудливые тени на стены и на красивое лицо писателя, но и это не могло скрасить вечер, который, кажется, прошел хуже, чем предыдущие, и ведь дело не в людях, хваливших под алкоголь непризнанные строки, дело в писателе, поэте, упорно не желавшем замечать никого и ничего вокруг, упорно не желавшего менять и меняться.       Арсений зол, опустошен и, кажется, впервые одинок в своих желаниях и мечтах. Он оглядывается по сторонам, выдыхает, замечая одиноко сидящего юношу, но тот смотрит так потерянно, разочарованно. — Что ты смотришь? Жалеешь, да? Я в сочувствии не нуждаюсь, ясно тебе? Ну что ты ходишь сюда, горемыка, чего тебе нужно?! — видимо, не выдержав, слишком резко выдает Арсений, и Антон качает головой, выдыхает, почти шипит сквозь сжатые зубы: — Высокомерный идиот, — кажется, сегодня вечер неожиданных признаний, но Антон не жалеет о сказанном, нет.       Арсений, сидящий у камина, хмурится, слегка наклоняет голову. Возможно, ему послышалось.  — Что ты сказал?       Есть еще шанс не произнести ненужных слов, остановиться, но Антон не сдерживается, не может больше, не хочет. — Высокомерный… — небольшая пауза оглушает, и Антон добавляет чуть тише: — самовлюбленный идиот.       Тишина, следующая после, убивает, заставляет сердце выпрыгивать из груди, пока двое мужчин смотрят друг на друга не отрывая глаз, и здесь главное — не проиграть, не отвести взгляда. Арсений рассматривает заносчивого наглеца, словно впервые видит, медленно встает с кресла, и Антону неловко и местами даже стыдно за свои нелепые слова, сказанные сгоряча. — Расхрабрился, — тихо рычит Арсений и медленно подходит ближе. — Что? — Антон медленно поднимается, сглатывая тугой комок в горле. — У щенка прорезался голосок, говорю. — Мужчина подходит почти вплотную, и становится нечем дышать. — Я не понимаю, — шепчет парень и, кажется, действительно не понимает. — Бегаешь за мной, как собачонка, скулишь, как щенок, просишься на руки, чтобы твоё проявление характера посчитали очаровательным и почесали за ухом. Что-то постоянно от меня хочешь, преследуешь, словно тень. Ты мне здесь вообще не сдался. Шастаешь по моему дому, будто я приглашал тебя, и после этого считаешь, что можешь говорить в мой адрес хоть что-то! — Арсений повышает голос, тычет пальцем в грудь светловолосому парню, и тот делает шаг назад, краснеет до самых кончиков ушей и отводит взгляд. Он глупец, какой же он глупец. — Простите, — шепчет слишком тихо и качает головой. — Я не должен был, простите… Вот, только прочтите, если захотите. Конечно, вы знаете, где меня найти, если что. — В руках у парня мятые листы, которые он кладет на столик, а затем буквально опрометью выбегает из гостиной.       Заносчивый мальчишка. И после этого он, Арсений, самовлюбленный идиот. Такого хамства не видел свет. Мужчина подхватывает мятые листы, в твердой уверенности сжечь немедля все то, что написано, но внезапно замирает. Крупным размашистым почерком стоит надпись «Арсению» на первом титульном листе, и писатель замирает, оглядывается по сторонам, но в комнате ни единой души. Посвящение ему. Неожиданно, необычно, странно. Возможно, стоит прочесть то, что написал ему семнадцатилетний юноша.       Первые строки корявые, необычные, но какие-то родные и уютные, и мужчина слегка щурится, цокая языком, ведь с рифмой тут явно беда, но ведь главное — от души. Стихи все еще отвратные, но сердце тронуто, и Арсений откашливается, оборачиваясь снова, словно боится, что кто-нибудь войдет и застанет его за таким непотребным занятием, как чтение чужих строк.       Далее еще один мятый листок исписан почти наполовину, и глаза выхватывают первые строчки:

«Не замечает меня, словно и нет. Словно я пуф, старый комод. Желаю ему приятного дня, а в ответ — лишь ухмылка. Пишу стихи о нем, про него, для него — и все сжигаю тут же подчистую. Остался только пепел. Хочу быть ближе, но ближе, чем я есть, быть невозможно. Я сам себе противен, возможно. Слушаю его стихи каждый третий четверг месяца, никто, кроме меня, не слушает, а он не понимает, что нужен только мне. Он не знает о моих чувствах, признание подобно смерти. Лучше сразу в петлю, а если мать узнает — о таком даже думать страшно. На той неделе, мне кажется, он о чем-то догадался, но виду не подал. Хвала Господу. Арсений Сергеевич Попов — солнце в мировой литературе. Сегодня очередной вечер, и я привык писать свои мысли, излагать на бумагу. Написал ему посвящение — в очередной раз все сгорит, а он не узнает. А что делать мне? Возможно, выход один — но и это не выход. Люблю Вас всем сердцем, Ваш А.Ш.»

      Кажется, сердце в этот момент остановилось, и молодой мужчина оборачивается к дверям, осторожно сворачивая мятые листы. Удивлен ли он? Скорее нет, чем да. Догадывался, но старательно гнал эти мысли. Юноша в его доме неспроста, в его возрасте мечтают о славе воинской, народу послужить, России-матушке, а он стихи слагает да стаканы после раутов полощет. Дерзкий свободолюбивый мальчишка.       Неожиданно смелое открытие волнительно и непонятно. Что же делать дальше? Где искать юное дарование он знал. Библиотека на втором этаже, где Антон любил проводить время, была излюбленным местом парня.       Дверь в библиотеку открывается рывком, и ветер ерошит светлые волосы сидящего у стола парня, подняться он не успевает. Арсений в несколько шагов преодолевает расстояние между ними и кладет ладонь на худощавое плечо, заставляя быть на месте.       Рядом с шумом ладонью припечатываются исписанные листы, и Антон решается поднять глаза на мужчину — зеленые, полные отчаянья глаза. — В следующий раз, когда будешь прыгать выше головы, — секундная пауза, во время которой Антон не в силах отвести взгляда от глаз напротив, ощущая на своем плече тяжесть и тепло чужой руки, — целься в луну, чтобы в случае неудачи ты мог остаться среди звёзд. И кстати, рифма дерьмо, а вот проза ничего, сойдет, — Арсений убирает руку, а затем разворачивается и стремительно уходит, не забыв гулко хлопнуть дверью.       Что это было и как понимать — неизвестно, и Антон вновь опускает глаза, где уже давно дрожат предательские слезы, и только сила воли не позволяет молодому парню дать слабину. Щеки горят огнем, когда он видит собственные записи, видимо, в спешке оставленные на столе вместе с посвящением. «В шесть вечера завтрашнего дня» — гласит приписка внизу и более ни слова, кроме инициалов автора: «А.С.П.»       И это более, чем необычно, внезапно, страшно, слишком резко, слишком волнительно и кажется шуткой. Антон подносит к носу лист бумаги, принюхивается, вдыхая запах чернил. Нет, не шутка, и он снова и снова вчитывается в эти несколько слов.       Его мечта сбылась почти наполовину: признали, заметили, не осудили и не прогнали. А что же будет дальше — об этом он узнает позже. В шесть вечера завтрашнего дня…