Декаданс

*** Первое, что собирался сделать Федор, это категорично сказать: «Нет!» — и захлопнуть дверь. Нет. Нет. Пожалуйста. У него в жизни и без того все достаточно непросто. Но потом на какое-то краткое мгновение вдруг представилось: вот он закрывает дверь, а Рус так и продолжает топтаться там, на крыльце, черной несуразной статуей, на пьедестале которой можно смело выводить: «Отчаяние». Потому что Афоня, наивный дурак, однажды решившись на такое, уже никуда не уйдет. Будет стоять один, босиком, пока силы совсем не оставят его, и он тяжелым неуклюжим кулем не осядет на заметенное январским снегом крыльцо. И что тогда обнаружит Федор, когда отважится выйти утром на работу? И сумеет ли он заснуть этой ночью? Проклиная собственную, довольно часто высмеиваемую Гошкой привычку все драматизировать, Федор скрипнул зубами и мрачно буркнул: — Проходи. Теперь необходимо было определиться с последовательностью действий. Сквозь мутную пелену так и не отошедшего до конца сна соображалось туго. Все время не покидало ощущение, будто он плывет в прозрачном густом киселе и конкретно от него здесь очень мало что зависит. «Чай. Афоня замерз. Нужен горячий чай», — рассудил в результате Федор и отправился на кухню. Водки в хозяйстве все равно не водилось. Как, впрочем, и шампанского. Несколько минут он старательно гипнотизировал глазами закипающий чайник, переставлял на кухонном столе, меняя местами, сахарницу, кружку, вазочку с карамельками. И, кажется, подсознательно ждал, что вот-вот хлопнет, закрываясь, входная дверь. Дверь так и не хлопнула, а стало быть, и проблема не решилась просто и безболезненно. Рус маячил посреди комнаты в своем длинном черном платье, что так отчаянно ему не шло, делая симпатичного, в общем-то, мужика похожим на одно из тех нелепых созданий, в которых неизменно превращаются участники свадебных приколов или кавээнов, наряжаясь в женские шмотки ради недолгого кривляния на потеху публики. Широкие, чуть сутулые плечи, сухие, но отчетливые мышцы, крупные кисти рук, костлявые ступни, не накрашенное лицо и не уложенные даже в отдаленное подобие прически волосы — все в нем сопротивлялось задуманному образу. Гошка бы смеялся до упаду. Или нет. Гошка всегда все понимал лучше Федора. — Чай будешь? — поинтересовался Федор, пытаясь разрушить повисшую в комнате тишину. — Нет, — стараясь казаться спокойным и отстраненным, откликнулся Рус. Голос его предательски дрогнул. Какое уж тут спокойствие! Федор устало опустился на диван, потер виски. — Ну и что это все значит? — Это… — Рус пожевал губами, разглядывая потолок, словно правильный ответ был написан там огненными буквами. — Декларация о намерениях. Ситуация совершенно не прояснилась. — О каких намерениях? — Хочу, чтобы ты меня трахнул. Вот те на! — Это неверный ответ. Нужно было послать наглого мальчишку… далеко-далеко. И на следующий же день сменить квартиру. И больше никогда не… Но что-то мешало. Что-то… Какой-то глухой отчаянный огонь, горящий в темных, ставших почти черными глазах Руса, когда он смотрел на Федора. И ведь смотрел, гад, и не опускал взгляда. «Трахнуть»? Нет, правда? Такой вот сложновывернутый подход к сексу? Федор поставил кружку с чаем на журнальный столик. Иногда в его жизни случались странные мгновения, в которые он словно зависал в невесомости, отчетливо осознавая момент выбора. Как в той сказке: «Направо пойдешь… Налево пойдешь… Прямо пойдешь…» Однако Федору ни разу не досталось милосердного третьего варианта: либо так, либо наоборот. Как тогда, когда он бросил все и ушел в армию. Или тогда, когда вскочил с места, аплодируя, на Гошкином показе. Дальше уже стало немыслимо свернуть, отказаться от выбранной судьбы. Выбрал? Иди. Вот и сейчас. Темные, точно ночное небо, глаза Руса — напротив. И лишь два пути. «Направо пойдешь… Налево пойдешь…» Самое страшное, если выбирать приходится не только за себя. «Скажи правду! Скажи. Мне очень надо». — Я люблю тебя. Федор выдохнул. Ладно, пусть. Пусть. Может быть, стоит дать подлой суке-жизни еще один шанс? Еще один шанс… себе? Интересно, что бы посоветовал Гошка? «Феденька, не заморачивайся на ерунде! Тебя же никто не тащит под венец! В конце концов, дама явно не забеременеет!» Сгинь, нечистая сила! Обычно довольно упрямый диван, которым Федор при первом же удобном случае заменил старую продавленную кровать с панцирной сеткой, разложился на раз. (Ну хорошо, на раз-два. Но все равно слишком быстро.) Расстилая свежую простыню, Федор сухо кинул через плечо: — Раздевайся! Свернул в ноги одеяло, зачем-то взбил подушку. (Второй у него не водилось.) Просто образцовая хозяюшка! За спиной висела тишина: никаких тебе судорожных телодвижений или шелеста ткани, сползающей на ковер. Федор обернулся: Рус так и стоял посреди комнаты, опустив руки. На его плотно сжатых губах мелькнуло странное подобие усмешки: — Молния — сзади. Не расстегнуть. — А кто тебе застегивал? — Девочки в Центре моды. Они же мне его и сшили. — Федор посмотрел на него с невольным уважением. — Я сказал, что у меня у другана день рождения. Хочу приколоться по полной. Меня поняли. Еще бы! — И ты… вот так… через весь город? Надеюсь, не на велосипеде? — Нет. Такси вызвал. У меня пальто есть… длинное. У платья подол подвернул. Брюки надел. Кроссовки. — А туфли? — Нет моего размера. Не выпускают. Не в силах оторвать взгляда от темных Афониных глаз, Федор на ощупь нашел язычок той самой молнии. Рука мимоходом скользнула по напрягшейся от прикосновения спине. За долгие годы жизни с Гошкой Федор научился практически виртуозно справляться с разными заковыристыми застежками — хотя и не слишком их жаловал. (Особенно же ненавидел крючки.) Но это движение руки за спиной до боли напоминало объятие. Не совсем — но близко. Молния подалась легко. Вслед за ней ладонь Федора прошлась вдоль позвоночника, ниже, к впадине поясницы, чтобы отдернуться, словно ожегшись, едва коснувшись упругих ягодиц. Ни хрена себе… застежка. Вот теперь не придерживаемое более ничем платье наконец скользнуло на пол. Федор бы, пожалуй, не удивился, останься Рус абсолютно голым, но на том обнаружились обычные черные трикотажные плавки — вещь, с точки зрения эротики, совершенно бесперспективная. Однако сейчас окаянные трусы были красноречивы, как никогда — и говорили они при этом чуть ли не громче горящих шальным темным огнем глаз Руса. Федор моментально почувствовал себя чертовым извращенцем: захотелось вжаться ладонью, стиснуть пальцами, ощутить горячее и наглое биение чужой страсти, пусть и на самый краткий миг осознав себя живым. Воздух между ними почти вибрировал и, казалось, вообще загустел до консистенции крепко заваренного киселя. — Их тоже снимай. Федор не узнал собственного голоса — больше походило на глухой, едва сдерживаемый рык. «Разве это я?» Ресницы Руса дрогнули, когда он на мгновение опустил веки. Затем руки скользнули на бедра — и вниз. Черные плавки отправились следом за платьем. Рус вышагнул из одежды и вопросительно посмотрел на Федора. Воздух грозил вот-вот затвердеть до состояния пуленепробиваемого стекла. — Ложись, — велел Федор. Рус, старательно притворяясь спокойным, шел через комнату к расправленному дивану, и пальцы, которыми Федор пытался расстегнуть проклятые пуговицы любимой, заношенной практически до дыр клетчатой домашней рубахи, дрожали, точно черт знает что. Федор не очень понимал, что ему делать дальше. Нет, технически понимал, конечно. Чего тут не понять? Но… Крышу не сносило — она всего лишь слегка скособочилась набок. С Гошкой было совсем наоборот. С Гошкой сносило неизменно, неважно как: медленно и нежно или быстро и грязно. С Гошкой всегда становилось даже чуть-чуть страшно — настолько у них все получалось… совершенно. Или Федор просто что-то придумал себе задним числом? — Федор? Рус уже лежал на диване: по-зимнему бледный, немного нескладный, почему-то ужасно беззащитный и до обидного юный. Федор отчетливо чувствовал каждый собственный год, на который был старше этого мальчика на белой простыне. (Как будто на черной ощущалось бы лучше. Или на красной. На красной…) — Кстати, о птичках: у меня нет ни смазки, ни резинок. Не планировал как-то. Тут должна быть шутка про сапожника без сапог и владельца секс-шопа без… Рус подорвался вскочить и куда-то бежать, потом, похоже, вспомнил про свой вид, мучительно побагровел. — У меня есть. Я их на столике в коридоре забыл. Белый такой пакет из аптеки. Принесешь? Дверь — не заперта, Чара — в комнате. Сдержать улыбку не получилось. — Что, аксессуар не подошел к платью? Рус честно попытался улыбнуться в ответ. — Я нервничал. — А сейчас? — Сейчас ты уже принял решение. Ведь не сбежишь? — Не сбегу, — подтвердил Федор, направляясь к выходу из комнаты. — Сам не сбеги. — Разве что в окно. Пока Федор мотался за предметами первой необходимости, возбуждение, и так-то бывшее не слишком сильным, окончательно схлынуло. В висках стучал один-единственный вопрос: «Что я творю?» Рус встретил Федора у самых дверей: голый, горячий (в прямом смысле — особенно когда входишь с улицы); обвил сзади руками за шею, прижался — даже вжался всем телом. — Федор… — Ну чего ты? — Я испугался, что ты исчезнешь. — Больной на всю голову! — пробурчал Федор. — Зима все-таки! Марш в постель! Сейчас он и сам не возражал бы слегка погреться — самым примитивным, первобытным способом — обняв другого человека. А тот или не тот человек… Иногда без разницы, просто, как пел когда-то Шахрин, «вместе немного теплей». — Двигайся. Федор уже и забыл, что значит смертельно стесняться своего некрасивого (а нынче уже и не слишком молодого) тела. Гошка всегда смотрел на него так, словно ничего круче даже и представить себе не мог, и тщательно взлелеянные однажды комплексы, жалобно мявкнув, растворялись где-то во времени и пространстве. А сегодня… — Зря мы это затеяли. — Нет, не зря! — шепот обжег ухо, острые зубы до боли прикусили чувствительную мочку, влажный язык торопливо зализал укус. По позвоночнику пронеслась волна мурашек. «Ни фига себе!» — У меня давно никого не было. — У меня тоже. — Наглая ложь! — Почему? «Потому что я зачем-то каждый раз отмечаю про себя, во сколько ты приходишь домой. А приходишь ты… поздно. Я в самом деле слежу за Русом? Фу, какая пакость!» — Федя, ты можешь мне не верить, но я после работы просто захожу проведать бабушку. — Бабушку? — А что тут удивительного? У меня, как и большинства нормальных людей, есть бабушка. И в последнее время она неважно себя чувствует. — Мне все равно. — Тебе не все равно, — в голосе Руса мелькнула улыбка. Ну вот о чем они говорят, лежа абсолютно голыми на широком расправленном диване, а? Прелюдия — прямо-таки закачаешься. Федор заставил себя развернуться к Русу лицом. Их губы встретились. Еще бы они не встретились! Сантиметра два между лицами — расстояние короткого вздоха. Рус целовался так, будто от этого зависела его жизнь — отчаянно — по-иному не скажешь. Сначала Федор зачем-то пытался думать, а потом мысленно махнул на все рукой: «Хрен с ним со всем!» Оказывается, он уже и забыл, что когда-то умел целоваться. Но, наверное, это — как та самая езда на велосипеде: раз научившись — уже не разучишься. Федор никогда не катался на велосипеде. У родителей элементарно не было на приобретение велика денег. А целоваться Федор и вправду умел, и теперь было подходящее время вспомнить об этом полезном навыке. Каждой своей клеточкой — медленно, тяжело, совершенно неудержимо — оживало тело. Живая вода, мертвая вода… Наоборот? Все эти жидкости, которых так много в человеческом организме… Почему иногда нам настолько мало самих себя, что непременно требуется соприкоснуться с посторонним источником, пролиться друг в друга — и в один кристально-пронзительный миг внезапно переполниться, обрушиться водопадом — и лишь после этого снова стать просто собой? — Ты такой красивый… — Что? Губы Руса уверенно и нежно чертили узоры на груди Федора. — Ты такой красивый, Федя… «Федя-я-я…» «Это ты — красивый». Ниже, ниже… Что же ты творишь?! — Меня таким образом надолго не хватит. — Плевать! — Нет, не плевать! Федор перехватил инициативу, опрокинул навзничь, навалился — рыча, облизывая беззащитно запрокинутое горло, жестко лаская руками напряженные бедра, раздвигая покорно расходящиеся в стороны колени. — Давно был снизу? — Никогда не был. Только сверху. — Рус, какого хрена?! — Хочу. С тобой. Что? Боишься испортить себе карму? — Ничего не боюсь! Оказывается, насколько легко бывает, когда уже все решил! Это лицо, обычно такое спокойное, а сейчас покрытое неровными пятнами румянца; сумасшедшие глаза; влажные, чуть припухшие от поцелуев губы; крохотные капельки пота на плечах и на груди; сжавшиеся тугими комками темные соски… Смелый мальчик! Конечно, можно было бы еще спросить: «Почему я?» — устроить диспут и вообще где-нибудь с полчаса поизображать из себя зануду-философа, но… нет, Федор попросту не смог. Не выдюжил. Пыхтя, дотянулся до заботливо выложенного на ковер рядом с диваном тюбика смазки. — Будет больно — скажи. — Совсем идиот, да? — Медведь, — неожиданно для себя буркнул Федор и улыбнулся. — Я — медведь. Не жалуйся после. — «Мишка косолапый по лесу идет…» — исхитрился пробормотать этот мерзавец, тоже расплываясь в ответ в загадочной улыбке — почище знаменитой Джоконды. Ладно, поехидничаешь еще!.. Ну… «Поехали!»? Гладить. Ласкать. Проникать. Завоевывать. Нежить. Чувствовать, как сперва напрягается в немом протесте, а затем постепенно расслабляется под твоими пальцами чужое, совершенно незнакомое пока тело, как тебя самого начинает потряхивать, и ты понимаешь, что отстраненное спокойствие — всего лишь маска, которую никакая сила на свете уже не может удержать на твоем лице. Рус выгнулся, опираясь на лопатки. Федор поплыл. Кажется, где-то там, внизу, должны были валяться презервативы… Идиот! Ведь чего стоило приготовить заранее!.. Черт! Черт!.. Черт!.. Давно Федор не ощущал себя настолько… цельным. Настолько полным. Вперед! Исключительно вперед! Как ледокол — сквозь льды, как звездолет — сквозь космос… Что за дурацкие метафоры!.. Ах-а-а!.. Ах-р-р… …— Федя, ты ужасно тяжелый. — Прости. Придавил? — Не до смерти. — Рус, ты… такой… — Не напрягайся, я догадываюсь. — Так я совсем разучусь говорить комплименты. — А ты умел? — Еще бы! Казанова по сравнению со мной — сопливый мальчишка. — Федя… — Послушай, у тебя все в порядке? — По-моему, мой липкий живот вполне красноречив. — Черт! В душ? — Не сейчас. Дай мне снова научиться дышать. — Это из какого-то романа. — Возможно. Кстати… А одеяло у тебя в хозяйстве водится? Утром Рус смылся еще до того, как Федор продрал глаза. Было странно, просыпаясь, осознавать, что твоя подушка хранит совершенно посторонний запах чужих волос. (И вообще спать с кем-то на одной подушке.) Еще страннее было понимать, что за все то время, когда они с Русом… занимались любовью (Федор поморщился, но не нашел адекватного синонима), в голове ни разу не мелькнула мысль о Гошке. И — если уж не врать хотя бы самому себе — чувство вины тоже не спешило наваливаться на грудь свинцовой тушей. Тело приятно ныло и абсолютно не желало включаться в рабочий режим. Чертов понедельник! «Впрочем, — тут же одернул сам себя Федор, — хорошо быть начальником. Можно даже будильник не ставить…» Конечно, оставался открытым вопрос: как он станет при встрече смотреть Русу в глаза, но… «Я подумаю об этом завтра». «Завтра, завтра, не сегодня…» Целый день Федора не отпускали воспоминания о случившемся. И никакие аутотренинги в собственном, довольно бездарном, по правде говоря, исполнении не помогали. Продолжать? Не продолжать? Казалось бы, секс — дело, безусловно, важное и полезное для здоровья. Секс, приправленный некими чувствами хотя бы с одной стороны — тем паче. Однако вот эти-то односторонние чувства больше всего и мешали ощущать себя беззаботно и комфортно. Федор отлично помнил, на чем сломался: «Я люблю тебя». А что он сам ответил? «Ложись»? От таких мыслей хотелось постучаться башкой об стену. Это как на войне. «Ложись!» — и граната летит в окоп. И сильно повезет, если кто-нибудь закроет тебя своим телом. А для мирной жизни… Либо слишком много, либо слишком мало. Разумеется, самое то, чтобы спасаться от одиночества, но при чем тут Рус? Разве он заслужил… подобное? Разве он планировал быть спасательным кругом для одного отдельно взятого утопающего? «Это же просто секс!» Да ну? Ну да! Федор бы никогда не подумал, что после «просто секса» будет чувствовать себя так… странно. А еще, что будет зарываться лицом в черное кружевное платье, всю ночь провалявшееся обычной тряпкой прямо посреди комнаты, а затем — аккуратно развернет его, разгладит ладонями и спрячет в шкаф, на верхнюю полку. А еще — туда же — черные чужие трусы. Чужие нестиранные черные трусы. «Он, что, так и ушел к себе… голый? Больной на всю голову Афоня! По улице?» И только распахнутая дверь в собственную ванную спасла от острого приступа паники. В их общую ванную. Конечно, сначала — в душ, потом — на работу. Вот и дверь… туда, на вторую половину, тоже приоткрыта: заходи, кто хочешь, бери, что хочешь. Хотя, похоже, самое главное Федор уже взял. Нет, вовсе не отданное в полное владение тело — ерунда какая! «Я люблю тебя». Во-о-от, господин Колесников! И что теперь с этим делать? (А вчера ни один из них не вспомнил про ванную — через улицу туда-обратно бегали. Ладно, Рус — босиком и в кружевах — по снегу, но Федор-то!..) Кстати, как выяснилось к вечеру, напрасно Федор дергался, пытаясь вообразить сцену очередного объяснения и неких таинственных перспектив: Рус позвонил и попросил ненадолго забрать Чару к себе. Бабушка маялась давлением, ночью вызывали скорую. «Я поживу у нее пока, ладно?» — Разумеется, живи. Мы с Чарой друг друга не обидим. — Спасибо. И ни слова… о том самом. Ни о любви, ни о сексе — ни о чем. У бабушки Рус прожил чуть дольше двух недель. Может быть, он и заезжал домой днем, чтобы прихватить какие-нибудь необходимые вещи (а как иначе?), но Федор в это время горел на работе. Он бы и вечерами горел, да и вообще — круглые сутки, но дома ждала Чара, а иногда и Кир, которому вдруг срочно понадобился отец — точнее, внимательное ухо и широкое плечо. Девушка Маша решила, что Кир — не ее судьба, и это внезапно оказалось серьезной проблемой. Сын бодрился, но выглядел неважно. Федор жалел его, но, как водится, ничего не способен был поделать, только поил чаем и выслушивал бесконечные монологи об очень личном. А сам лишь сочувственно мычал в ответ. Что он мог сказать о любви? Рус появился во вторник вечером, когда Федор уже и ждать перестал. Возник на пороге весь в снегу, с покрасневшим от кусачего ветра носом и шалыми, блестящими глазами. — Привет! Я соскучился. Потратил ровно две минуты на общение с абсолютно сошедшей с ума от радости собакой (тоже, между прочим, соскучившейся), потом решительно толкнул Федора на диван. Федор покорно уселся, посмотрел снизу вверх: «Ну и что дальше?» Дальше… Словно вмиг отбросивший все сомнения и условности Рус забрался к Федору на колени, оседлал его, сдавил ногами бедра, алчно потерся животом и грудью, прижался к лицу холодной с мороза щекой, снова выдохнул: — Соскучился… Губы у него, как и все остальное, оказались ледяными. А также зубы и даже, похоже, слюна. Но Федору было совершенно все равно. Это он когда-то рассуждал про остающуюся на месте крышу? Куда там! Наглая ложь! Крыша не просто поехала от первых же прикосновений — она понеслась вниз, стремительно и неудержимо, точно ее сорвал тропический ураган, мимоходом стирающий с поверхности земли пару-тройку крохотных островков в Карибском море. Федор обхватил Руса за спину, сжал сквозь толстый свитер, жестко провел ладонями от шеи к пояснице, подцепил пальцами широкий ремень, толкнулся навстречу молодому жадному телу. — Резинки принес? — Еще бы! Чингачгук два раза на грабли не наступает! Резинки находились в кармане штанов, и, чтобы достать их, Русу пришлось выбраться из медвежьих объятий Федора и слегка привстать, разорвав на несколько мгновений представлявшийся столь невероятно правильным контакт двух тел. Федор даже головой замотал от разочарования. Зато во втором кармане у Руса обнаружился тюбик со смазкой. (Федор не стал говорить, что предыдущий, использованный еще не до конца, бережно хранится на верхней полке шкафа — там же, где черное кружевное платье и черные поношенные трусы. На черный день. Каламбур?) — Диван расправлять будем? — К черту! Федору редко доводилось видеть Руса таким: совершенно безбашенным, раскрепощенным, открытым и почему-то ужасающе юным, почти ровесником Кира. (Хотя Кирилла тот был старше то ли на шесть, то ли на семь лет — не так уж и мало.) Соскучившийся Рус… м-м-м… Диван скрипел и шатался под ними, хотя купили его совсем недавно и в довольно приличном магазине. «Сломается, — подумал Федор словно сквозь толстый слой вулканического пепла (извержение вулкана — вот что это было!), — обращусь в Общество защиты прав потребителей!» И тут же снова переключился на Руса. Тот оказался настроен весьма серьезно: Федора брали штурмом, как крепость, ему отдавались, как завоевывали, и временами он, определенно, переставал понимать, кто из них нынче сверху. И ему было плевать, плевать, плевать! …— Рус, ты — монстр! — Спасибо, ты тоже ничего. — Решил пройти ускоренный курс по комплиментам? — Куда мне гнаться за тобой, Фе-е-дя-я… — Ну нет! Это ты у нас — молодой да ранний, а я так… из эпохи динозавров. — Нарываешься на второй тур? — Нарываюсь. Два раза! Два чертовых раза подряд, а наутро — опять никого. Федор чувствовал себя использованным и брошенным. И даже присутствие обожающей его Чары не спасало положения. К тому же собака сильно тосковала и постоянно бегала к двери проверить: не идет ли хозяин? — Побудешь с ней еще немного? — Мне не сложно. Рус больше не говорил о любви. Просто иногда звонил вечером, трепался о том о сем, просил дать трубку Чаре, интересовался, как дела у Федора на работе. Тот рассказывал. Почему бы и нет? Федор никогда не звонил ему сам, но однажды, когда уже стемнело и стрелки подползали к девяти часам, поймал себя на том, что ждет. Это было странно и непонятно. Он включал компьютер, перелистывал на экране фотографии Гошки, разговаривал с ним, водил пальцами по монитору. Но его пальцы уже не могли вспомнить Гошкиной кожи, Гошкиных волос и того, как колола подушечки Гошкина утренняя щетина. Зато помнилось совсем другое — свежее, ближе, острее: кожа Руса, волосы Руса, ресницы Руса, трепещущие под прикосновениями… И липкая корочка спермы, подсыхающая на его животе. — Огонек, я предатель, да? Впервые за последние месяцы появилась жгучая потребность как следует напиться. И Федор почти напился. Почти… Потому что бутылку отличного заокеанского виски он достал, копченой колбасы на закусь со всей ответственностью настрогал, даже стакан наполнил и ко рту поднес… Эх! Родимая!.. (Или это только под водку?) Но не сложилось. — «Постой, постой! Ты выпил… без меня?» На этот раз Рус возник из ванной. А Федор и не понял, что тот дома. Занятый своими переживаниями и духовными терзаниями, а в основном — острым желанием напиться, не обратил внимания на Чару, что уже какое-то время терпеливо караулила возле дверей в ванную. Вот ведь… — Хочешь, и тебе налью? — Потом. Вот что с ним прикажете делать? Чистый практически до скрипа, с влажными волосами — и главное — совершенно голый Рус представлял из себя ходячее искушение. Особенно когда вот так потягивался, играя всеми своими сухими длинными мышцами, сплетая за головой руки. — Уверен? — Абсолютно! Федор пристроил наполненный до середины стакан с тяжелым дном на журнальный столик. «Потом. На двоих». Если оно, конечно, будет у них — это «потом». В этот раз Руса потянуло на нежности. И Федор разрешил ему все — и даже несколько больше. И, кажется, был бы не прочь поменяться ролями (чего никогда не пытался провернуть с Гошкой), но Рус не претендовал. А еще Федор понял, что сто лет не трахался ни с кем на ковре – с Гошкой они в последние годы избегали подобного экстрима. Но тут… Хорошо хоть ковер он притащил со старой квартиры — шелковый, гладкий. А не то — прощайте колени и локти! — Федор, поставь мне засос. — Что? В первый миг он ушам своим не поверил. Что за эротические фантазии школьниц старших классов?! — Засос, — терпеливейшим образом повторил Рус, опираясь на руку и пристально глядя на него своими серьезными темными глазами. — На шею. Вот сюда... Чтобы все видели. — Зачем тебе? — Хочу твою метку. Ощущать принадлежность. Чтобы было немного больно каждый раз, когда задену воротником или стану наматывать шарф. — А что, — осторожно осведомился впавший в некоторый ступор Федор, — задница для этого уже недостаточно чувствительна? — Федя, — укоризненно покачал головой Рус, — задница — это задница. Я же не буду ее трогать всякий раз, когда подумаю о тебе. — М-да… — вздохнул Федор. — Неромантично. — В том-то и суть. Пришлось поддаться уговорам. И… какое-то время спустя мучительно осознать собственную бездарность. — Можешь меня прогнать на все четыре стороны, но я не умею ставить засосы. — Хочешь сказать, ты мне всю шею обмусолил — и ни хрена? Федор сел прямо на ковре, потер ладонями лицо. Дожили! Да в любом самом захудалом любовном романе (Гошка иногда почитывал и особо смачные моменты озвучивал вслух) герой обязательно с ног до головы покрывает свою избранницу (или избранника) несмываемыми «отметинами страсти» — да как нефиг делать! А он… — Может, тогда укусишь? — с сомнением полюбопытствовал не собирающийся расставаться со своей странной фантазией Рус. — Вот еще! Я тебе кто? Вампир? Федор встал с ковра, сходил на кухню, выкинул в помойное ведро презерватив. Вернулся со вторым стаканом под виски. — Мне необходимо это запить. Будешь? Рус оказался не против. Красивый, молодой, затраханный, томный, как большая черная кошка. И руки у него слегка дрожали. Федор мысленно самодовольно усмехнулся: «Мой. Это я его вот так!..» (Нужно же было как-то восстанавливать ущемленное самолюбие!) Потом они выпили — просто, без тоста. Рус поморщился — Федор уже знал, что тот не слишком жалует крепкие напитки. Потом еще: «Желаю, чтобы все!» Все еще голый Рус коротко хохотнул, из чего Федор сделал вывод, что цитата из любимейшего «Собачьего сердца» им опознана. Потом… кажется, еще. Потом… Утром Рус никуда не сбежал, лежал себе и посапывал во сне, аки младенец. Зато сам Федор впервые за долгое время проснулся в чужой постели (то есть в постели безмятежно спящего рядом Руса) и совершенно не представлял, как туда попал. Похоже, накануне они не только уговорили на двоих бутылку «Джека Дэниэлса», но и, судя по валявшимся на полу и даже аккуратно завязанным узелком использованным презервативам, продолжили сексуальный марафон. А утверждают, что пьянство плохо влияет на потенцию… Раз… два… три… Ну ни хрена себе! Федор сел и поморщился. Задница болела. Выходит, где-то в процессе они таки дошли до смены ролей. Мысль об этом довольно радикальном событии, как ни странно, не вызвала в душе ни ужаса, ни сожалений об утраченной девственности. Впрочем, сожаления имелись — хотя и другого сорта: было чертовски обидно ничего не помнить. Наверное, опыт оказался не совсем провальным — учитывая засохшую на животе противную корку. Ладно, хоть незапланированная беременность им с Русом никоим образом не грозит! Дети, зачатые в пьяном угаре… Зеленые человечки, да? — Фе-е-едя-я-я… Проснувшийся Рус сладко потянулся. А у Федора закружилась голова: не то от восторга, не то от последствий невоздержанных алкогольных возлияний. «Стар ты стал, мужик! — укорил себя Федор, прижимаясь губами к плоскому бледному животу Руса с уходящей под одеяло темной дорожкой жестких волос. — Какие-то жалкие полбутылки — и уже в зюзю! Пора, однако, завязывать». Пришла здороваться радостная Чара, которая, похоже, все это время деликатно спала на кухне, положив морду на порог. — Вот жизнь! — пожаловался Рус, проводя ладонью по затылку Федора. — Только проснулся — сразу нужно тащиться гулять. — Я ее выпущу, — пообещал Федор, внезапно страшно заинтересовавшись альтернативными планами на совместное утро. Прогулка с собакой в них точно не входила. Такой горячий, отзывчивый, совершенно прекрасный Рус… «Почему вдруг я?» Он так и спросил уже после… за завтраком. Казалось бы, долгие годы, прожитые вместе с Гошкой, должны были раз и навсегда отучить от всяческих комплексов. Огонек комплексы презирал всеми фибрами души и Федору не давал лелеять в себе эту гадость. Но… С Гошкой они были почти ровесниками, у них в анамнезе имелось общее прошлое, да и вообще… Гошка был… богема, Мистер Эпатаж, чертов шоумен. А Рус? Жил себе тихо-мирно, с девушками встречался, Кир вон его до последнего за форменного ботаника держал. А тут… — Почему вдруг я? Рус поперхнулся глотком своего утреннего черного кофе. Он сидел на табуретке весь такой не совсем отсонившийся, домашний, с влажными после душа волосами, в сползающем с одного плеча старом махровом халате некогда черного цвета, и сжимал двумя ладонями здоровенную кружку с помятой физиономией Хью Лори в образе доктора Хауса. А по кухне плыл одуряющий аромат свежесваренного кофе. Федор на мгновение даже застеснялся своего вульгарного черного чая из пакетика (ну не мог он сегодня кофе!), но потом все-таки взял себя в руки. — Рус, почему вдруг я? — Странный вопрос. — Ничего странного, — Федор обычно долго собирался с мыслями и, так сказать, «зрел», но когда уже «дозревал» — пер напролом. — Ответь. — Ладно… — Рус поежился, поплотнее запахнул халат, втянул ноздрями кофейный аромат из своей кружки. Федор на пару секунд залип на его длинноносый профиль, на чувственное движение ноздрей… — Наверное, я тебе должен. — Глупость какая! — фыркнул Федор. — Никто здесь никому не должен. Просто… мне надо понять. — Ладно. Было видно, что он не очень-то в настроении говорить «за жизнь», и если бы не терпеливый, точно удав или сытый медведь, Федор… — Помнишь, как я чинил тебе компьютер? — Рус дождался кивка и продолжил: — Я ведь про тебя в ту пору мало что знал. Ну как… Знал, что у Кира родители в разводе, отчим со странной кликухой, мама, посвятившая себя второму мужу. Что Кира по большей части воспитывал отец. Ну… Ничего сверхинтересного, короче. Да уж… Федор дернул уголком рта. Обычная такая семья. Только папа, на минуточку, живет с другим мужиком. А так… да. Все путем. Все как у всех. — А потом ты этот чертов комп включил и экран гладил. Я думал: сон такой. Или кто-то чего-то не того курнуть дал. Такого же не бывает? Чтобы… взрослый мужик… папа Кира… и этот… явно ярко-синий мальчик в свадебном платье… А у тебя губы дрожали… И я бы сбежал, да ты зачем-то взялся кормить меня пиццей. Жрать хотелось — жуть. Целый день нормально укусить не получалось. Федор закрыл глаза. Тот вечер, о котором говорил Рус, всплыл в памяти отчетливо, будто кто-то прокрутил снятую на скрытую камеру видеозапись. Даже легкое покалывание статического электричества от прикосновения к экрану снова, как тогда, прокатилось по нервным окончаниям кисти правой руки. «Гошка… Что я тут делаю, а?» — «Живешь, кретин! Чего же еще?» Рус поставил кружку, потер глаза, словно тоже до сих пор пристально вглядывался в картинку на мониторе. — Там, в общем-то, все уже очевидно стало. Ну и Кир позже… объяснил. И я позавидовал, знаешь ли, страшно. Федор взглянул на него недоуменно. — Да, вот этому мальчику с экрана. Понимаешь, он жил, как хотел. И ты жил с ним и ничего не стеснялся. И сын твой тебя не стесняется. И ты так… Сколько лет? — Почти пятнадцать… — выпихнул из скрученной резкой судорогой глотки Федор. — Вот. А я полжизни по углам шухарюсь. Мои родственники, если про меня узнают — у них, наверное, инфаркт массовый случится. У всех разом. С девочками встречаюсь… для прикрытия, хотя… Совсем не то. Жвачка. Ни разу с парнем за руку по улице не прошел, потому что… Нельзя у нас так, понимаешь? — Понимаю, — согласился Федор. Он отлично понимал. — А тебе… тебе было плевать!.. Ты… Ты… свободный. Вот, — Рус теребил пояс своего халата и не решался поднять глаза. Слова задыхались, спотыкались, набегали одно на другое, будто им вдруг стало тесно в воздухе небольшой кухни, оклеенной потемневшими от времени обоями с изображениями старинных чайников. — Ты… такой… Федору захотелось встать, подойти к Русу, обнять его за плечи, сказать: «Хватит. Довольно». Но он этого не сделал — просто сидел и слушал. А в его кружке медленно стыл черный чай «Липтон» из пакетиков — пойло для лентяев. — А потом… Федя, ты веришь в судьбу? Федор в судьбу не верил. Именно поэтому он на следующий же день отправил сам себя в затяжную командировку в далекий Китай. (Девять часов на самолете, тудыть его растудыть!) Самое то, чтобы должным образом разобраться в себе. Судьба… Надо же! Федор не жалел ни о чем. Он прожил свою жизнь так, как хотел. Он наплевал на все ради того, чтобы быть вместе с Гошкой — и поступил бы так снова, выпади ему еще один шанс. Но этот мальчик… «Если долго всматриваться в бездну — бездна начнет всматриваться в тебя». Очередная сломанная жизнь? Спасибо, нет. Там, в самолете, Федор отчетливо понял, что, вернувшись, переедет на новую квартиру. Может быть, даже не станет ее снимать на этот раз, а попросту купит. И никаких контактов с Русом. Никаких: «Погуляй с собакой, пока меня нет». Пусть с собакой гуляет Кир. Федор вспомнил обнаженно-беззащитное горло Руса («Поставь мне засос»), горячий и мокрый язык лижущей открытую ладонь Чары — и мысленно застонал, ощутив себя самым настоящим предателем. Черный лед озера Коцит ледяной хваткой стиснул чуть хрустнувшие ребра. (Да, когда-то Федор довольно вдумчиво читал Данте и точно помнил, кто там у него — в последнем круге.) Стоящий на пороге Рус, облитый от шеи до пят черным кружевом платья… «Пусть весь черный останется мне. Пора мальчику осваивать другие цвета». Федор очень редко про себя называл Руса «мальчиком»: тот был слишком взрослым, слишком зрелым, абсолютно самодостаточным. Кир на его фоне и вовсе выглядел как щенок. Но иногда… Иногда Федора крыло нежностью и горько-хинным отчаяньем. И тогда он позволял себе думать: «Мой мальчик. Мой». В сущности, уходить легко — если ты знаешь зачем. * * * «Папа, ты где? Я тебе второй час телефон обрываю!» Двадцать шесть непринятых звонков от Кира. Федор почувствовал, как сердце камнем ухнуло куда-то вниз. Телефон он отключил еще утром — чтобы не отвлекал. День нынче получился… Модест Карлович Вольпин был одет в солиднейший свинцово-серый костюм, как раз под цвет тяжелых туч, висевших сегодня за окном. Сам Федор явился на оглашение Гошкиного завещания с опухшей после вчерашней одинокой попойки рожей, в синих, вытертых почти до дыр джинсах и растянутом голубом свитере, который Гошка когда-то привез ему аж из Исландии. «Я обижен злой судьбой. Ах, зачем я голубой!» Гошкины родственники: матушка, сестра и муж сестры (во всяком случае, так определил для себя Федор этого угрюмого мужика с усталым лошадиным лицом) взирали на него неодобрительно. Федор косился в окно и до боли жевал прикушенные, чтобы не материться вслух, губы. Оказывается, Гошка оставил-таки завещание! Тысяча девятьсот девяносто восьмой. Ну конечно! «Лихие девяностые». На Гошку тогда всерьез наехали какие-то вконец озверевшие от собственной крутизны пацанчики, желавшие захапать еще не достроенный на тот момент Гошкин Центр моды под торговые площади. Только-только в обиход стало входить модное слово «бутики». Так называли даже открытые вагончики на вещевом рынке. Вот. А эти хотели «бутиков» в самом центре города — «числом поболее, ценою подешевле». Гошку пугали нехило. Он несколько раз появлялся дома избитый в хлам. Боялся, что однажды попросту убьют. Федор с проблемой разобрался, подключив старые, еще армейские связи. (Там один Леша-Гром, чемпион области по вольной борьбе, совладелец частного охранного агентства, чего стоил!) Но вот, гляди-ка! Завещание, оказывается, Гошка состряпать все же успел. В здравом уме и твердой памяти. «Все мое движимое и недвижимое имущество, а именно… Все мои денежные счета…» Квартира, машина, картонка… Тьфу ты! Центр моды. Федор жестко потер ладонями уши. (От нервов они сразу начинали неметь, суки!) Гошка. Огонек. — Мы будем оспаривать! — Гошкина мамаша. — На здоровье, — вежливый до совершенного отвращения Модест Карлович. — Мама, пойдем… Это ужасные люди… Ты же видишь… — сестрица. — Я это так не спущу! — сестрицын муж. …— Кир, что случилось?! — Пап, ты где? — Гошкино завещание оглашали. Я же тебя предупреждал. Полгода сегодня. Ну?.. — Забыл. Представляешь? Забыл. — Так что случилось? — Афоню в больницу увезли еще утром. На операцию. Федор чуть не сел там же, где стоял — прямо возле машины в основательно подтаявший черный апрельский ноздреватый сугроб. — В какую? – вроде бы он говорил тихо, еле-еле шевеля губами, но почему-то сам едва не оглох от собственного оглушающего рыка. «Мишка косолапый по лесу идет…» — В «девятку». Это… — Знаю, — пальцы уже плясали в кармане куртки в поисках ключей. — Жопа мира. Я там был. Найду. — Пап, ты… — Потом, Кир, все потом… Вероятно, по дороге Федор исхитрился нарушить с десяток-другой правил. Во всяком случае, на мигающий, плавно переходящий в желтый, он точно раз пять да проскочил. И по встречке обгонял, вляпавшись в вечную пробку на Семеновском мосту. И через трамвайную остановку по рельсам ломился. И… Как только в аварию не попал, и менты не загребли! Вот бы где времени потерял — дурак дураком! Но, видимо, кто-то там на небе все-таки хранит пьяных и идиотов. Или этот кто-то попросту задолжал Федору Колесникову за тот, прошлый, раз, когда он не успел. — Русинов Афанасий. — Хирургия. Да не нервничайте вы так, мужчина! Операция прошла успешно, его уже в палату перевели. — А… к нему… можно? — А вы ему кто? — Дядя. — Ну, раз дядя — давайте паспорт. Федор протянул документ с вложенной в него на всякий пожарный пятисоткой. Как ни крути, а деньги во все времена — самый универсальный ключ. Девушка за стеклянной перегородкой стала значительно приветливей. Паспорт вернулся к Федору вместе с пропуском, деньги — нет. Вот и славненько! — Халат попросите в гардеробе. Там баба Маня сегодня дежурит, она добрая. И не забудьте купить бахилы. Федор коротко кивнул и метнулся к гардеробу. Еще одна заветная бумажка того же номинала сделала гардеробщицу бабу Маню еще добрее, и Федор получил белый халат, который хоть и не подходил ему по размеру (размер у Федора был и впрямь не слишком ходовой), но на плечи налез и теперь развевался на бегу за спиной, как ангельские крылья. Ждать лифт у Федора терпения не хватило. Невзирая на оптимистичные заверения девушки на входе, он по-прежнему боялся не успеть, поэтому рванул по лестнице вверх — на пятый этаж — прыгая разом аж через две ступеньки. «Дурак… Какой же я дурак!» — Не подскажете, где тут пятьсот седьмая палата? Дежурная медсестра посмотрела на него странно: — Да вот же она — прямо перед вами. А вы к кому? — Русинов Афанасий. Слава богу, хоть эта не стала допытываться про степень родства. Снова врать про дядю ужасно не хотелось. И без того Федору было достаточно стыдно за… как выяснилось, многое. Руса он узнал сразу: тот лежал в самом дальнем углу шестиместной палаты и повернул голову на скрип отворившейся двери, будто кого-то ждал. Кого? Уж точно не Федора! Улыбнулся, легонько махнул рукой. У него, паршивца, все было замечательно. Федор тяжело задышал носом, стараясь сдержать рвущуюся наружу истерику: не то слезы, не то смех. Успел. На этот раз он успел. Теперь можно было и уйти. — Федя! — тихий голос Руса нагнал его почти за дверью, впечатался в спину между лопаток. — Федя, не уходи! «Слабак! — мысленно пнул себя Федор. — Тряпка!» Не получилось. У него опять не получилось сделать все как надо. — Я здесь. Он подошел к койке Руса, аккуратно подтянул поближе колченогий зеленый больничный стул, чтобы не нависать над лежащим человеком всеми своими килограммами. Сел, комкая в ладонях край белого халата. (Память услужливо подкинула картинку разговора на кухне и беспокойные пальцы Руса, теребящие пояс. Только халат у него тогда был черный.) Чертовы нервы! — Ты чего такой взъерошенный, Колесников? В тихом голосе Руса слышалось сдержанное ехидство. Сил у него, похоже, не было, а ехидства — хоть отбавляй! И, кстати, он никогда прежде не называл Федора «Колесников». Пытается сохранять дистанцию? Федор смущенно провел ладонью по совсем недавно в очередной раз тщательно выбритому затылку. (Так Рус любил его гладить… раньше.) — У меня нечему… взъерошиваться. А вообще… как будто сам не знаешь. Разлегся тут! В носу противно щипало. «Отходняк». — Федя, это же всего лишь аппендицит... Живот болел-болел… Я убью Кира! Просил же никому не говорить! — Просил он... — пробурчал Федор, осторожно забирая лежащую поверх одеяла руку Руса в свои ладони. Как же он, оказывается, соскучился по вот таким элементарным вещам! По голосу. По прикосновениям. По дыханию — где-то совсем рядом. — Не хочешь меня больше видеть? Он думал об этом все время. Особенно когда понял, какую грандиозную хрень упорол. Не было ему покоя без Руса — ни днем ни ночью. И даже мысли о Гошке и осознание правильности собственного выбора не спасали. От того, чтобы вернуться и побитым псом улечься у крыльца, останавливало только одно: Рус не простит. Зачем ему? Федор тогда ушел резко и бесповоротно, бросив сухо: «Я так решил». А Рус ему ответил: «Хорошо». Барахло удалось вывезти за один раз. Не так уж там и много накопилось этого самого барахла… — Федя… Ты сейчас о чем? — Рус спрашивал с опаской, и глаза его лихорадочно блестели. Наверное, потому что после операции к вечеру постепенно начинала подниматься температура. Федор аккуратно положил ладонь ему на лоб (он так всегда проверял температуру, когда Кир был маленький и болел). Лоб казался довольно прохладным. А может, это ладонь Федора пылала огнем. — Я сегодня наследство получил… — сказал Федор невпопад. Мысли никак не желали выстраиваться в правильном порядке. «Философ хренов!» — Достаточно приличное. На виллу на Багамах не хватит. Но вот на ремонт в доме — вполне. Я ведь все еще на съемных, ты в курсе? — Да, Кир говорил. Чертов Кир! Нужно будет ему потом новый планшет купить, что ли… — Вот. Сделаем у тебя крутой ремонт. Дверь между двумя половинами пробьем. Чтобы не таскаться каждый раз через ванную… Ну… Если… «Если я тебе еще нужен…» — Федя… Это же ты от меня сбежал, помнишь? — Помню, Рус. Только, как оказалось, от тебя сбежать можно, а вот от себя — хрен. Не выйдет. — Это неправильный ответ. Федор вздрогнул. Никогда еще ему так тяжело не давались слова. Впрочем, Рус имел право. Уж на это-то — стопудово! — Я люблю тебя. — А Гоша? Федор пожал плечами и признался честно: — Его тоже люблю. Жизнь… она штука сложная. Ну так как? Рус улыбнулся — и в этой улыбке было все: и то самое «да», и ответная, никуда, как выяснилось, не девшаяся за это время любовь, и прощение, и отступающая тоска одиночества. — Хорошо. Давно пора уже сделать ремонт. Однако у меня есть два очень серьезных условия. Федор подобрался. Он терпеть не мог условий, вот этих, которые обычно пишутся во всяких договорах внизу листа мелким шрифтом. Но мужественно спросил: — Да? — Во-первых, ты заберешь у Кира Чару. Боюсь, он из-за меня уже успел насмерть переругаться с родственниками. Она по тебе скучала. Федор почувствовал острый приступ угрызений совести и мучительно покраснел. — Конечно, заберу. Прямо сейчас. А во-вторых? — Во-вторых, ты все-таки дашь мне еще раз надеть то самое черное платье. Даже если оно мне абсолютно не идет. Федор плотоядно улыбнулся. — Не идет? Ты и не представляешь, насколько не прав! Все знают: я никогда не вру… «…тем, кто мне дорог». Он действительно считал, что Русу идет все: черное вычурное кружево, старые заношенные джинсы и вытянутый свитер с ближайшего вещевого рынка, камуфляж десантника или обтягивающий костюм Супермена. Хотя справедливости ради следовало признать, что больше всего Рус нравился Федору вообще без ничего. Такой вот извращенный вкус. Рус облегченно выдохнул, точно речь шла вовсе не о платье, и он до смерти боялся совсем другого ответа, и, потянувшись, осторожно коснулся губ Федора прохладными кончиками пальцев. Он знал.