Декаданс

Правильно говорят: «Утро вечера мудренее!» Особенно если накануне тебе все-таки удалось заснуть. Первое, что сделал Федор на следующий день — направился к своему юристу. Модест Карлович Вольпин — зубастая акула еще советских времен — был, по мнению Федора, лучшим его приобретением за все годы самостоятельного ведения бизнеса. Познакомил их, кстати, тот же вездесущий Гошка, имевший счастье одевать (в порядке поступления) жен господина Вольпина. (Тот всегда был сильно падок на яркую юную красоту прелестных фей, которые, к сожалению, с течением лет все, как одна, превращались в ужасных, жадных до денег мегер.) «Квартира, машина, вещи… «Центр моды»? Да Гошка в гробу перевернется! Необходимо как-то все это разрулить с наименьшими потерями». — Федор Степанович, вас в детстве мама не роняла, случайно, вниз головой с пятого этажа? — яд, капавший с узких губ Модеста Карловича, можно было успешно сцеживать и разливать по хрустальным бокалам. — Нет, — покраснел, набычившись, Федор. — А… Почему именно с пятого? — Потому что явно очень высоко! Какого… простите мне мой французский… хера вы на свой страх и риск, без консультации со мной, даете этим людям какие-то обещания? — Мне не нужны вещи Гошки. Пусть они их заберут. — Вещи?! Вещи?! Да знаете ли вы?! Федор изобразил на физиономии глубочайшее раскаяние (чего-чего, а некоторых навыков актерства он за эти годы все же у Гошки поднахватался) и предоставил разбираться с проблемой профессионалу. История, в общем-то, была знакома: сейчас Карлович еще минут пятнадцать-двадцать повытирает об него свои изысканные туфли, пошитые вручную где-то в Италии, потом еще с полчаса станет сам себе приводить аргументы и контраргументы, потом с позором выгонит вон, забрав принесенные Федором бумаги, и — вуаля! Через пару дней у него уже будет гениальный план, и оный явно окажется не по зубам даже самому лучшему провинциальному адвокату. (И, как надеялся Федор, непровинциальному — тоже.) В крайнем случае Федору доведется только раздать взятки нужным людям, коих у господина Вольпина водилось в достатке. Говорили, что он и в баню по воскресеньям ходит то ли с мэром, то ли с губернатором. У Федора, к слову, имелись кое-какие представления о том, в чьи руки пристроить Гошкино любимое детище. «Школа современного дизайна имени Егора Алексеева», а? У Гошки ведь осталась совершенно потрясающая команда. Кстати, надо бы их проведать… Модест Карлович позвонил на следующее утро. Разговаривал коротко, но весомо: — Вот что, многоуважаемый: никому ничего не смейте отдавать до срока принятия наследства. А это, как известно, ровно шесть месяцев со дня смерти. Ни машин, ни квартир, ни счетов, ни даже драных носков. Ни-че-го. Вам ясно? Федор поморщился: — Они обещали прислать адвоката. — А вы этого адвоката шлите ко мне. Вежливо и интеллигентно. И мы здесь с ним покалякаем о делах наших скорбных — на сухом юридическом языке. И упаси вас бог, Федор, от импровизаций! Прокляну и брошу подыхать в гордом одиночестве! Что мог возразить на это Федор? Подыхать в гордом одиночестве ему не хотелось. Господин Вольпин, несомненно, являлся одной из жемчужин Гошкиного наследства. Пришлось гаркнуть: — Да, мой генерал! — и разве что не прищелкнуть пятками, что в домашних тапочках, надо полагать, смотрелось бы напрочь не эффектно. Зато никто ему не запрещал проведать осиротевший без руководителя Гошкин Центр моды. Чем Федор и занялся в ближайшее время. Почему-то нынче белое здание с огромными зеркальными окнами напомнило ему старого пса, потерявшего хозяина: вот сидит бедолага у дороги, заглядывая в глаза проходящим мимо людям, и ждет… ждет. И не дождется. Но мы уже об этом знаем, а он — еще нет. «Дурак я», — подумал Федор, толкая тяжелые резные двери, которыми Гошка всегда страшно гордился. («Нет, ты представляешь: везде такой хай-тек пополам с конструктивизмом, а двери… ну… чистый же Ренессанс! Почти Гиберти! Такая потрясающая эклектика!» — «Огонек, ты же в курсе, что я не фанат умных слов!» — «Эх, Феденька! Учили тебя, учили, в корочках «философ» значится… А ты — медведь медведем! Эклектика — сиречь разножопица».) Губы Федора тронула едва заметная улыбка, а пальцы сами собой погладили массивную бронзовую ручку: «Привет! Я вернулся». Он часто приходил сюда вместе с Гошкой: и просто так, когда выпадала свободная минутка (порой спутника жизни легче было застать на работе, чем в их общем доме), и на показы Гошкиных коллекций, и на разные пафосные мероприятия, проводить которые в Центре моды умели совершенно блестяще. — Федор! — ахнули где-то совсем рядом. А потом стыдливо добавили: — Степанович… — Федора будет вполне достаточно, — все еще продолжая улыбаться, буркнул он, протягивая обе руки к практически упавшей в его объятия Олечке Матвеевой — Гошкиной помощнице. — Здравствуй, дорогая! — Федор!.. — Олечка всхлипнула и уткнулась лицом куда-то ему в подмышку. — Ты пришел… Он мгновенно почувствовал себя не то Терминатором-Шварценеггером из второй части, не то Карлсоном, который обещал вернуться — и вернулся-таки в тот момент, когда его уже перестали ждать. — Олечка, что случилось? — Мишаня! Федор Сергеевич пришел! Федор тихонько тряхнул головой. За столько лет он так и не смог до конца привыкнуть к миру, где полную блондинистую даму «хорошо за сорок» все, как один, величают девочковым именем «Олечка», а директора солидного и весьма раскрученного Центра моды — «Мишаня». Они все тут были «Олечки», «Риточки», «Коленьки», «Севочки» и прочее. Ну и «Гошенька» — во главе этого безобразия. Ладно, хоть Олечка плакать прекратила. Мишаня (в миру — Михаил Аркадьевич Спицын), низенький, но ужасно подвижный человечек абсолютно кавказской внешности, энергично стиснул протянутую Федором руку. — Давненько вы к нам не заглядывали. Сказано это было без укора — так, обычная констатация факта, но Федор почувствовал себя неловко. Для Гошки они являлись семьей — пожалуй, единственной, которая принимала его таким, какой есть. А Федор, погрязнув в собственном горе, совершенно забыл про них. — Нам бы поговорить… — вопросительно поглядел он на Мишаню. — Конечно-конечно! Пройдемте в мой кабинет. Федор был среди них чужаком — и потому к нему обращались исключительно на «вы» и по имени-отчеству. И, помнится, он на подобный подход всегда немного обижался, хоть и не показывал вида. Но сейчас как-то эти тонкости резко перестали иметь значение. В директорском кабинете, располагавшемся аккурат напротив кабинета Гошки, они просидели несколько часов. Секретарша Верочка (прямо как в «Служебном романе»!), явно из бывших моделей — высокая и тощая, пять раз приносила кофе с разнообразными печенюшками. На пятой чашке Федор мимоходом прикинул, что сегодня точно не заснет. Давно он не пил столько кофе. Зато с делами разобрались. В целом все складывалось не так уж и плохо. Несмотря на Гошкину внезапную смерть, Центр вполне мог просуществовать до выяснения ситуации с наследованием и не потерять при этом никого из ценных сотрудников. Да, вряд ли будет просто. Да, с новыми коллекциями, разумеется, придется погодить. Да, отсутствие главной творческой движущей силы в лице Огонька отвратительно отражается на климате в коллективе. Но это еще не конец. Федор так и заявил, подводя итоги: — Мы еще повоюем! Хотя подобные высказывания были, скорее, в стиле Гошки, чем в его собственном. А Мишаня от облегчения даже пристукнул по столу своей пухлой ладошкой. — И, кстати, Федор… э-э… Степанович, что вы думаете о праздновании Нового года? О чем о чем, а вот об этом Федор совершенно точно не думал. Имелись дела поважнее. Он и про то, что до праздника осталось меньше месяца, сообразил только сейчас. — Знаете, неплохо было бы укрепить корпоративный дух, додать людям праздника! — разливался соловьем Мишаня. — Последние события... э-э… не способствуют, так сказать, оптимистическому взгляду в будущее. Боюсь, скоро мы столкнемся с тем, что крысы… э-э… то есть творческие люди побегут с корабля. Помните, у Филатова: «Сукины дети»? Вот, они у нас — такие! Чисто дети. Сукины дети. Им необходим праздник. Федор помотал головой. Кофе булькал где-то между ушей. — Ничего не понимаю в праздниках. — Зато мы понимаем! — оживился Мишаня. — Но нужен спонсор. Корпоратив для своих, а? Может, объединить ваш коллектив и наш коллектив, а? Про Федин бизнес здесь все были в курсе. И, честно признаться, относились с должным уважением. Да и то: не людям, связанным с индустрией моды, кидаться камнями во владельца сети секс-шопов. По степени скандальности неизвестно еще, кто кого при случае переплюнет! — Я подумаю. — Вот и замечательно! Вот и… э-э… ладушки! Федор улыбнулся. Уже, кажется, сто лет никто не говорил ему: «Вот и ладушки!» Это была Гошкина присказка. Которая, по-видимому, ушла в народ. Покинув директорский кабинет, они прошлись по этажам. Заглянули в прокуренную комнату отдыха (Гошка бы их всех поубивал за курение в здании Центра или обложил драконовскими штрафами) — любимое место обитания молодых дизайнеров, навестили швейный цех, довольно бойко продолжающий работать над частными заказами, обсудили с соткавшейся словно из воздуха Олечкой идею ретроспективного показа Гошкиных моделей. (Федор мрачно решил, что платье ни за что не отдаст, но в целом замысел одобрил.) Правда, в Гошкин кабинет заходить не стали — Федор не нашел в себе сил, да никто и не настаивал. Домой он приехал поздно, выжатый как лимон. Увидел свет в окнах Руса и напросился к нему «вечерять» — оставаться одному после такого основательного «нырка в прошлое» абсолютно не хотелось. Рус без вопросов пригласил войти, воткнул греться электрический чайник, пробормотал: — Располагайся, я только немного тут доделаю… — и с головой занырнул в свой ноутбук. «Немного» затянулось часа на два. Федор сидел в продавленном хозяйском кресле еще советских времен, попивал из огромной «гостевой» кружки с изображением Супермена заваренный из пакетика зеленый чай без сахара, без единой мысли, медитативно, наблюдал, как сосредоточенно Рус хмурит свои широкие черные брови, как почти беззвучно мелькают над клавиатурой его пальцы, как иногда кривится в победной усмешке рот. В конце концов Федор оделся, взял на поводок Чару и отправился на свежий воздух. Что удивительно, невзирая на все еще потихонечку пыхтящий неподалеку Химзавод, воздух в Буденовке был гораздо чище и свежее, чем в центре города, где Федор обитал всю свою жизнь. Загадки экологии! То ли располагавшийся вокруг поселка лесной массив усердно собирал на себя любую гадость, в обмен трудолюбиво вырабатывая ценный кислород, то ли попросту машин здесь ездило значительно меньше — все-таки в основном — частный сектор. Чара подобрала по дороге пустую пластиковую бутылку из-под минеральной воды, и когда, дойдя до «гуляльного» пустыря, Федор отцепил поводок от солидного кожаного ошейника, радостно рванула со своим сокровищем в сугробы. Легкая гладкая бутылка выскальзывала из собачьей пасти, отлетала довольно далеко, за ней можно было бегать, на нее требовалось угрожающе рычать, призывая поганку к порядку, а настигнув — злобно вгрызаться в прозрачный бутылочный бок. Стоило первому ажиотажу несколько поблекнуть, игрушку притащили Федору: «Кидай!» И Федор кидал, пока совсем не вспотел и не захотел обратно домой. Тогда Чара благовоспитанно дала прицепить поводок к ошейнику и, оставив достаточно пожеванную бутылку скорбно валяться на пустыре, умиротворенно потрусила рядом. Дома их уже ждал ужин: закончивший со своими делами Рус насыпал в собачью миску сухого корма, а для людей нажарил целую сковороду картошки с луком — Федор еще в коридоре едва не захлебнулся слюнями от одного только запаха. Вечер получился безмятежным и длинным, что было даже удивительно, учитывая предшествовавший день. «Надо же учиться жить дальше?» — почему-то растерянно подумал Федор, а вслух спросил: — Рус, ты где планируешь встречать Новый год? …Спустя неделю Федор и сам не верил в то, что ввязался в эту авантюру. Но отступать уже казалось поздно, да и как-то… непорядочно, что ли. Денег на совместный с Центром моды корпоратив он наскреб по собственным «сусекам». Услышав об эксцентричной затее начальника и о том, что приходить можно со своими половинками (главное, чтобы в маскарадных костюмах), девочки-продавщицы визжали от восторга. И даже всегда серьезная бухгалтер Нина Петровна приняла участие в общем помешательстве, пообещав, что оденется в костюм мадам де Помпадур. У нее, кстати, и пудреный парик дома валяется. (Федор побоялся и представить себе, зачем такой солидной даме в хозяйстве пудреный парик…) Неожиданно поддержал идею Кир, заявивший, что встречать Новый год дома с маменькой и отчимом — это самый стрёмный в мире стрём, и потому он тоже хочет пригласительный на двоих: на него и на девушку Машу. — Погоди… — попытался вспомнить Федор. — У тебя ведь, кажется, была А… Ариадна? — Арина, пап. Так это еще когда было-то! Три девушки тому назад. — Мой сын — бабник, — вздохнул Федор. — Я всего-навсего – обаятельный, — легкомысленно отозвался отпрыск. — Ну так что, сделаешь? — А ты уверен, что девушка Маша переживет пьяную богемную тусовку? — У Машки родители — художники. Думаешь, она не в курсе, что такое «пьяная богемная тусовка»? Ну па-а-ап… Федор не стал заморачиваться с костюмом. Он никогда этого не умел и не любил — за стиль и образ у них отвечал Гошка. Поэтому пошел по самому элементарному пути: «Не знаешь, что надеть — надевай черное». (Тоже, кстати, Гошкин рецепт.) Черные брюки, черная рубашка, черная бандана… Нет, бандану он в пику всем обстоятельствам взял Гошкину любимую — с весело скалящимися черепами. И черная полумаска. (Их раздавали на входе всем, кто не озаботился заранее подобным аксессуаром.) Выглядел он, должно быть, весьма странно: этакий квадратно-тяжеловесный Мистер Икс. «Да, я шут, я циркач! Так что же!..» Вот бы здорово смотрелся на трапеции со скрипкой! Федор тут же представил, как ржал бы Гошка над его, столь не вовремя взыгравшими, комплексами, и строго сказал самому себе: «К черту Мистера Икса! Я — пират. А пират вовсе не обязан быть Мистером Обаяние или Мистером Загадка. Злобный старый пират с мерзким характером». Кир изображал Кота в сапогах из мультика про обаятельного великана Шрека (даже усы себе нарисовал при помощи грима) и старательно томно тянул гласные, пытаясь подражать Антонио Бандерасу. Спутница Кира (Мария, а не Ариадна, как периодически напоминал себе Федор) оделась принцессой Фионой в ее человеческой ипостаси (на зеленый гоблинский грим девушки не хватило), хотя по своим нехилым габаритам она отлично вписалась бы в очаровательный образ заколдованной великанши. Впрочем, Кир был счастлив — и кто такой Федор, чтобы судить других? Афоня явился поздно — заезжал по дороге поздравить каких-то знакомых — и, что характерно, один, несмотря на то, что пригласительный ему вручили на две персоны (мало ли!). Разглядев его костюм, Федор фыркнул: кто же знал, что они с Русом так похожи?! Тот тоже особо не заморачивался: надел камуфляжные штаны — свою любимую домашнюю одежду, черную, облегающую торс футболку, высокие поношенные ботинки вроде тех, какие носит спецназ, пятнистую бандану (собрат!). И детский игрушечный автомат с мигалкой и оглушительной трещоткой — через плечо. Все это, надо признать, ему удивительно шло, особенно если учесть болотно-черные полосы грима на Афонином лице. — Бро! Ты крут! — вскричал, увидев друга, Кир, и Федор мысленно согласился со своим шумным сыном. Это был совсем другой Афоня — не тот, с кем они так замечательно пили вечерами в молчании чай или выгуливали Чару. Более серьезный, взрослый. (Хотя он и так не производил впечатления пацана.) Подтянутый. Даже слегка опасный. Другой. И этому новому Афоне просто идеально — как перчатка — подходило жесткое, острое, будто нож, имя Рус. И, кстати, в определенный момент для Федора стало кристально ясно, почему тот пришел один: да у Руса, с этим его имиджем настоящего мужика, нынче ночью отбоя не будет не только от быстро пьянеющих продавщиц из секс-шопов, но и от гламурных див мира моды. Настоящий мужик в наши дни — явление редкое и товар, безусловно, штучный. Зачем же ехать в Тулу со своим самоваром?! А Кир тем временем продолжал восхищаться: — Нет, ну надо же! А я-то тебя за задрота-ботана держал! Мастак ты маскироваться! Высший класс! Ты в спецназе служил? Скажи! Мне — можно! Я, знаешь, как умею хранить тайны? И Машка… она тоже — тс-с-с! — могила. Похоже, сынуля уже тяпнул на ходу пару-тройку бокалов шампанского у степенно расхаживающих по затейливо украшенному холлу официантов. Федор в корне задавил в себе воспитательный порыв: во-первых, мальчик уже вырос, а во-вторых — праздник. Вот и молчите, папенька. Он же к вам со своим многоценным мнением не лезет. Почему-то вспомнился единственный достаточно серьезный разговор, имевший место между ним и Киром, относительно нестандартной сексуальной ориентации Федора. Киру было пятнадцать – и он тогда отчаянно огребал от всяческих блюстителей чужой нравственности за внезапно открывшуюся «неправильность» собственного отца. — За что тебя опять? — спросил Федор, изучая здоровенный — во всю правую скулу — уже слегка посветлевший и пожелтевший от времени (не виделись давно) синяк на лице Кира. — Да тут один… — сын презрительно фыркнул, — зря раскрыл свою поганую пасть. Кстати, он выглядит значительно хуже, можешь мне поверить. Федор кивнул: он верил. Внутри все стягивалось в тугой ледяной узел от невозможности что-то предпринять, как-то защитить. В этот момент он чувствовал, что готов буквально на все, чтобы больше никто не смел разевать на Кира «поганых пастей» — даже расстаться с Гошкой. Пусть. Другое дело, что трезвая часть его рассудка уверяла: бесполезно. Стоило хоть раз оступиться, потерять бдительность — и прошлое все равно всплывет, не оставит в покое, не утихнет гадкий шепоток за спиной. — Что он сказал? Кир посмотрел исподлобья. Между ними никогда не существовало ни вранья, ни тайн — Федор не понимал, как можно обманывать тех, кого любишь. Пожалуй, болезненная честность в некоторых вопросах была одним из его самых серьезных внутренних дефектов, изрядно осложнявших жизнь и ему, и окружающим. — Сказал, что у меня отец — пидор. Ну и… Дальше – все ясно. — И тебя не смущает, что твой отец… м-м-м… пидор? Сын отозвался с укоризной: — Папа, всем известно, что единственный пидор в нашей семье — это Кузя. И, кстати, его пидорство не имеет ни малейшего отношения к ориентации. — …Связист. Ничего такого радикального. Сидячая работа. Все те же компьютеры. Федор тряхнул головой. Вот это называется — «выпасть из реальности»! — Эх, а я-то уже представил, как буду всем хвастаться, что у меня друг — бывший спецназовец. — Облом! Рус улыбнулся слегка снисходительно. Впрочем, Кир, кажется, не сильно расстроился. — Пап, а когда мы за стол? Жрать охота! Огромные круглые часы в холле показывали двадцать минут одиннадцатого. — По-моему, говорили про десять тридцать. — Ур-р-р! — радостно промурчал вечно голодный Кир. — Покушаем! А ты речь толкать будешь? Ты же у них вроде сейчас за главного. — Ерунда! — Федор пожал плечами. — За главного у них — Мишаня… то есть Михаил Аркадьевич, директор всего этого балагана. А я немножко деньжат подкинул — на доброе дело. Для поднятия боевого духа и сплочения коллектива. — Пап, а ты не думал, что будет, если все это отойдет… ну… им? — голос сына стал внезапно очень серьезным, без всяких кото-бандеросовских дуракаваляний. Еще бы Федор не думал! Чем дальше — тем больше. Хорошо было довериться Модесту Карловичу и просто ждать, когда истечет срок. Но завещания не было — и быть не могло. И что потом? Это проклятое «потом» выедало мозг не хуже столь обожаемых Гошкой зомби из отвратительных фильмов ужасов, наслаждаться которыми от души Федор так и не научился. — Кир, давай не сегодня! — «Я подумаю об этом завтра», да? — Да. Гошка любил всем известную, даже, пожалуй, довольно затасканную цитату из «Унесенных ветром» и отнюдь не стеснялся ею пользоваться. У него вообще имелись цитаты на все случаи жизни… «Как же мне хреново-то без тебя, Огонек!» — Дамы и господа! Праздник начинается! Вас приглашают к столу! Порой спасение приходит оттуда, откуда не ждали. Столик Федора располагался в самом дальнем, самом темном углу зала. Иногда все-таки имеет смысл приезжать раньше всех, чтобы зарезервировать лучшее место. Никакой публичности. Никакого шоу. Желательно — в абсолютном одиночестве. «Ха-ха — три раза!» — Вау, папа, как круто! Практически личная пещера! Афоня, ты с нами? Пришлось столик на одного срочно заменять столиком на четверых. Но Федор не расстроился. «Как Новый год встретишь…» Его всецело устраивала компания этих людей на весь следующий год. Даже девушка Маша не ощущалась в ней лишней. Он расслабился, не сильно обращая внимание на происходящее вокруг. Вели вечер и вовсю тамадили Мишаня в роли Деда Мороза и не слишком юная Снегурочка Олечка. Кажется, сотрудники Центра изобразили некую пародию на модное дефиле, и, кажется, было смешно — во всяком случае, зрители ржали в голос. Потом закрутились какие-то конкурсы. Потом часы пробили двенадцать, и все вдруг стали обниматься, целоваться и желать друг другу счастья в новом году. Шампанское бежало по венам золотыми пузырьками. (Хотя в обычной жизни Федор его не особо жаловал.) Прижался, крепко стиснув в объятиях, всем своим костлявым телом Кир. Совсем как в детстве. «Мой любимый мальчик!» Застенчиво чмокнула воздух где-то возле левого уха принцесса Мария. Губы Руса, сухие и твердые, скользнули по щеке, словно намеренно промазав, и по касательной задели уголок рта. Не может быть! Надо все-таки завязывать с шампанским. Сердце дернулось и болезненно затрепыхалось где-то в груди. Не может быть. А Рус уже что-то говорил Киру, смеялся, отвешивал комплименты смущенно краснеющей Машке. Кругом искрились бенгальские огни, и гулко бухали хлопушки. В кармане рубашки завибрировал сотовый. — Привет! Погоди… я выйду… Привет, Юль! С Новым… Всех благ. Где? Здорово, поздравляю! Да, Кир со мной. Не бойся, пригляжу. Хотя он уже достаточно взрослый мальчик. Да не кипятись!.. Ладно, целую. В прохладном холле не оказалось ни души. Радостная новогодняя музыка гремела из-за чуть приоткрытых дверей зала для показов, временно переоборудованного для проведения праздничного застолья. — Федор, я… Похоже, он действительно выпил слишком много, если исхитрился не заметить подошедшего почти вплотную Руса. Сейчас главное было притвориться, что ничего особенного не произошло. (Потому что ничего и не произошло. Подумаешь!) — Обязательный новогодний созвон с бывшей супругой, — как ни в чем не бывало прокомментировал Федор. — Традиция, которой практически полтора десятка лет. Чем только люди не развлекаются в новогоднюю ночь! — Федор!.. Губы у Руса и впрямь были такими сухими и твердыми, какими Федор почувствовал их еще в тот, первый, раз. А на вкус — словно шампанское. Без пузырьков. Однако теперь уже списать все происходящее на случайность никак не получалось. Федор позволил себе на несколько ударов сердца отключить сознание, прикрыть глаза, скользнуть языком навстречу чужому жадному языку. Потом встряхнулся, отодвинулся на безопасное расстояние и строго сказал: — Никогда больше так не делай. — Ладно. Рус выглядел абсолютно спокойным, если не считать напряженно сжатых кулаков, втиснутых в карманы брюк, и заполошного дыхания, точно ему только что пришлось преодолеть полосу препятствий на марш-броске. — Иначе мне придется искать себе другое жилье. А мне бы… не хотелось. — Да, Чара станет скучать. «И я тоже». Это было совершенно явно написано у него на лице, но Федор притворился, что так и не научился читать. «По слогам. Со словарем». — Пора возвращаться — ребята нас потеряют. — Хорошо. Не подскажешь, где здесь туалет? Федор махнул рукой в сторону уходящего к служебным помещениям коридора, а сам еле-еле, тяжелой походкой, побрел обратно в зал. От веселья не осталось ничего — даже золотых пузырьков шампанского. «Я подумаю об этом завтра». Возвратившийся Рус сразу же с головой нырнул в развернувшиеся прямо на подиуме танцы. Федор старался не смотреть туда, где мелькала его высокая, слегка нескладная фигура — и не мог. Что это было? Кажется, про такое и принято говорить: «Гром среди ясного неба». Эх, Афоня-Афоня! Зачем тебе потребовалось все испортить? Когда довольно длинная череда быстрых танцев сменилась чем-то тягуче-медленным, а ладони Руса легли на талию какой-то долговязой модели в красном костюме дьяволицы, Федор решил, что пора домой. Домой. В дом, разделенный на две половинки, точно сердце — на левое и правое предсердие. Иногда знание анатомии оказывается совсем некстати. Федор набрал номер такси из фирмы, с которой сам же и заключил на эту ночь договор на развозку гостей. Джип ждал его дома, как и Чара. Похоже, московский Новый год они будут встречать вдвоем. С теми, кого любишь — очень правильный вариант. …Всю ночь над Буденовкой гремели салюты. Чару, ужасно нервничавшую от непрекращающегося грохота слишком резких для бедных собачьих ушей звуков, Федор забрал к себе, и теперь она мирно сопела на прикроватном коврике, изредка подергивая лапами и тихонько поскуливая во сне. Когда вернулся домой Рус и вернулся ли вообще, было непонятно. Будильник показывал десять часов утра. Пожалуй, впервые за много лет Федор исхитрился проснуться настолько рано первого января. Гошка был та еще сова, и спать они обычно ложились не раньше шести часов утра, а поднимались часам к четырем или даже позже. Будто почувствовав, что человек больше не спит, Чара моментально открыла глаза, резво вскочила, потянулась, восторженно замотала толстым хвостом. Ткнулась мокрым холодным носом в свесившуюся с кровати ладонь Федора. «Подъем! Гулять! Кормить!» «Тяжела ты, участь собаковладельца!» Зевая, Федор сунул ноги в домашние тапки, как был, в одних пижамных шортах, проковылял к входной двери и выпустил Чару во двор. Утренние дела ей не возбранялось справлять и там. Весной все равно устраивать субботник. («Если она будет у нас, эта весна». Прошедшая ночь помнилась слишком отчетливо. Похоже, каким-то странным образом она сводила на нет уже давно достигнутое и устоявшееся равновесие.) Калитка скрипнула, и с улицы послышался веселый голос Руса: — Чара, девочка моя! С Новым годом! С новым счастьем! Да ты ж моя сладкая собака! Федя тебя выпустил погулять? Ай да Федя! Пойдем, я тебе купил вкусный собачий подарочек! «Значит, здесь он не ночевал…» — отметил про себя Федор и отправился в ванную, пока ее не оккупировал хозяин дома. На душе воцарилась пустота. Впрочем, вскоре все вернулось на круги своя: дом — работа — дом. Вечерами Федор старался не пересекаться с Русом, ну и тот тоже не навязывал жильцу собственное общество. Они снова скатились к отношениям «домовладелец — квартиросъемщик», и Федор ощущал это всей шкурой, точно какую-то серьезную потерю. Строго говоря, Афоня не был ему другом, не был… Никем не был. Но легче от осознания данного факта не становилось. Несколько раз они сталкивались ночью в саду, куда Федор ходил выгуливать свою бессонницу, а Афоня забредал выкурить на сон грядущий последнюю сигарету. Эти встречи были случайны, мимолетны и абсолютно безмолвны, но после них почему-то делалось еще больнее. Иногда Федор думал: «Какого черта!» — и тут же в голове возникал вполне законный предлог «заглянуть на огонек»: закончившаяся во время готовки соль или молоток, исчезнувший в неизвестном направлении как раз в тот момент, когда до зарезу нужно вбить во что-то некий полезный в хозяйстве гвоздь. Но… Федор сцеплял зубы и никуда не шел. В конце концов, у него все еще был Гошка — и смерть здесь ничего не меняла, а у Афони… наверняка тоже кто-то был, судя по его поздним появлениям в их общем жилище. (Не то чтобы Федор специально отслеживал, когда тот возвращается домой.) Зима выдалась холодной, снежной и напряженной не только в плане разладившихся добрососедских отношений. В Китае на таможне потеряли довольно солидную партию еще осенью заказанного Федором товара, и теперь, когда надежда отыскать утраченное сводилась почти к нулю, требовалось хоть как-то компенсировать убытки. В крошечном городке Иваново-Лыкове закрылась швейная фабрика, поставлявшая для магазинов Федора роскошное эротическое белье — ничуть не хуже каких-нибудь заокеанских образцов и уж однозначно лучше того, что отшивали в подворотнях Поднебесной. Последняя партия чаев для повышения потенции оказалась просроченной… Федор крутился, будто та самая пресловутая белка в колесе, и домой заваливался лишь поспать, поесть и немножечко прийти в себя. На этом фоне участившиеся приступы бессонницы выглядели по меньшей мере странно. А он-то полагал: стоит ему донести голову до подушки… Кир появлялся наездами. У него вовсю раскручивался роман с девушкой Машей, и Федор осторожно прикидывал, не пора ли уже копить деньги на свадьбу. Впрочем, никаких серьезных официальных заявлений со стороны сына и бывшей супруги пока не поступало. И слава богу! Иногда по ночам снились поцелуи. Не секс, которого в нынешней жизни Федора совсем не было, не простой, напрочь бездуховный трах, чтобы скинуть напряжение, а именно поцелуи. И, проснувшись утром, он не мог вспомнить лица того, чьи горячие нежные губы касались нынче его губ. Жизнь проносилась кадрами черно-белого кино, мучительно мелькавшими перед усталыми глазами, и только эти редкие, странные, кружащие голову сны воспринимались как цветные. А однажды вечером голос Афони раздался из телефонной трубки: — Привет, ты дома? — Дома, — кивнул, обрадовавшись неизвестно чему, Федор, совершенно забыв и о том, что, собственно, кивает куску пластмассы, и о том, что на плите медленно, но верно превращается в малоаппетитные угольки его сегодняшний ужин — яичница из четырех яиц, которую он как раз собирался снимать с огня. — Я зайду? Раньше он заходил попросту, без всяких звонков: колотил ногой, обутой в неизменную калошу, в дверь, кричал радостно: «Открывай, Сова! Медведь пришел!» — Конечно заходи, — снова кивнул Федор, втягивая носом воздух и соображая, откуда несет паленым. — Ага. Спасать ужин было уже откровенно поздно, и Федор, печально вздохнув, выкинул неудавшуюся «глазунью» в помойное ведро. «Ладно, обойдусь бутербродами. Кажись, колбаса еще не вся съедена». Во входную дверь осторожно постучали, словно, несмотря на приглашение, Афоня вовсе не испытывал уверенности в том, что ему тут рады. — Привет… Будто и не здоровались только что по телефону! — Привет. Что случилось? Афоня (нет, Рус) топтался у порога, сбивая с калош прилипший к ним снег, и явно раздумывал: идти в комнату или нет? Федор решил за него: — Что, так и будем беседовать в коридоре? Тут, между прочим, холодно. Когда они вошли, в комнате отчего-то сразу стало жарко. (Или это дурная кровь зачем-то волной прилила к щекам?) Из кухни тянуло горелым. — Ужин готовишь? — вежливо поинтересовался Рус. — Уже нет, — махнул рукой Федор. — Походу, приготовил. — А-а. Разговор получался совсем уж ни о чем. — Что у тебя случилось? — Федор пододвинул гостю стул, а сам уселся как можно дальше от него — на диван. Выглядел Рус неважно. Или просто Федор успел от него отвыкнуть? Нет, все-таки паршиво он выглядел — и все дела. («Совершенно не так, как на Новый год».) — Чара заболела. Опухоль. Отвезешь нас как-нибудь в клинику? Она не любит посторонних машин — нервничает. Федору отчаянно хотелось спросить, почему Рус полагает, что он — не посторонний, но выдавить из себя удалось лишь короткое: — Когда нужно везти? — Когда тебе удобно. Чем скорее — тем лучше. — Завтра? Федор с острым стыдом осознал, что, маясь какими-то казавшимися сейчас довольно надуманными комплексами, он вычеркнул из своей жизни не только Руса, но и его собаку. Которая наверняка тосковала. Собаки не умеют быстро забывать тех, кого любят. — Было бы здорово. — А где она находится, эта ваша клиника? — Район седьмой больницы. Знаешь? — Приходилось бывать. А почему так далеко? Поближе ничего приличного нет? — Там врач хороший. Георгиев. Просто отличный. Хирург. Если что — сам же и операцию сделает. Он моему знакомому кошку резал — так она уже пять лет после этого жива-здорова. — Но ты ведь понимаешь… — осторожно начал Федор, глядя, как лихорадочно блестят глаза у слегка раскачивающегося на стуле Руса, — что даже самый лучший доктор Айболит не даст тебе… стопроцентной гарантии? (Гошка и вовсе был… практически здоров. Ему всё в санаторий съездить советовали. Айболиты…) — Конечно. Я уже большой, взрослый дядя. Но… если что… «Большой и взрослый… Тоже мне! А я-то… дурак! Разве можно так — обухом по голове?» — Ты не переживай заранее. Может, там всего лишь какой-нибудь жировик. Я вон и не заметил, когда в последний раз гулял. — Да и я... не заметил… — Рус вздохнул и принялся внимательно разглядывать свои собственные обтянутые поношенными вытертыми джинсами колени. — Там… сбоку. На ребре. Вроде крохотная совсем. Я… Чаре же только шесть лет. Она же не старая еще… Понимаешь? Федор понимал. Видел. Так же как и слезы, ярко блестевшие у Руса на ресницах. Федор вырос в семье, где фраза: «Мужчины не плачут», — считалась аксиомой. Слава богу, потом повезло встретиться с Гошкой, который позволял себе плакать, совершенно не стесняясь подобной «немужественности»: и от горя, и от обиды, и от радости. Федор не стал говорить: «Все будет хорошо». Он не любил пустых обещаний. К сожалению, лично от него тут вообще ничего не зависело. Он встал, подошел к Русу, осторожно положил ему руку на плечо и тихонько сжал: «Держись. Я с тобой». Рус чужую ладонь с плеча не скинул — посидел так несколько минут, благодарно кивнул. — Ужинать будем? — Федор намеренно свернул с болезненной темы на куда более прозаическую. К тому же вид у Руса нынче был такой, словно голодает он уже не первые сутки. — Ты когда ел-то в последний раз? Широкие черные брови сошлись на переносице в мучительном раздумье. — М-м-м… Вчера? — Замечательно! Просто отлично. Самое время возобновить эту полезную привычку. Пиццу будешь? Рус опять кивнул. …На следующий день они выехали пораньше — в восемь часов. Переться на противоположный конец города, собирая по пути все утренние пробки, было делом нелегким и довольно выматывающим. Рус с Чарой замерли на сиденье за спиной водителя, находя поддержку друг в друге. Федор посматривал на них иногда в зеркало заднего обзора и мысленно чертыхался. Да что же это за гребаная несправедливость?! Ладно, люди. (Хотя тоже выглядит паршиво.) Но те хоть успевают нагрешить, сволочи, за свой долгий человеческий век! А собака? Ведь ничего в ней нет, кроме любви! Черт! Потом были небольшая белая клиника; коридор, в котором Федор сидел с Чарой, доверчиво привалившейся теплым боком к его колену, пока Рус что-то выяснял у стойки регистрации; безумно терпеливые, словно всё на свете понимающие и про себя, и про других, животные: собаки, кошки и одна ручная крыса. Суетливая дама с одышливым хином все норовила влезть без очереди, приговаривая: — Мне только спросить! К врачу Федора не взяли. Кто он? Даже не родственник. Так, сопровождающий. Держать Чару в четыре руки тоже явно не требовалось — слишком уж хорошо она была обучена и воспитана. Длился прием вечность — почти полчаса. Федор уже успел весь известись, когда Рус с Чарой выпали в коридор. На Русе лица не было. Чара, увидев Федора, радостно приветствовала его взмахами хвоста. — Ну? — Пункцию сделали. Сказали, похоже на что-то серьезное. Проверят, — Рус ронял слова скупо, будто через силу, и выглядел еще хуже, чем по пути сюда. «Не обнадежили, значит?» «Нет». — Давай покурим перед тем, как ехать? — Давай. В этот день, оставив Федора дома, Рус долго гулял с Чарой, вернулся уже в сумерках и сразу завалился к своему квартиросъемщику, прижимая к груди бутылку «Русской». — Выпьешь со мной? До зарезу надо. — Хорошо. В последний раз, когда они вместе пили, все закончилось не очень. Но сейчас и повод был другой, и градус посолиднее. Федор понадеялся, что ничего «такого» сегодня не произойдет. Ничего и не произошло. Если не считать, что где-то после третьей рюмки Рус заплакал, и дальше слезы и слова мешались у него в терпко-горький коктейль, а Федор просто сидел рядом, не в состоянии что-либо предпринять или изменить. Только тихонечко молился про себя какому-то далекому собачьему богу: «Сделай же что-нибудь, скотина! Не будь уже таким мудаком!» — Чара — моя первая собака. Лично моя, понимаешь? У нас всегда в доме водились собаки: французская болонка, точнее, болон, американский спаниель… Но это были собаки родителей. И они были маленькие. Я их любил, разумеется. Гулял с ними, играл. Но с детства хотел большую, настоящую, понимаешь? Федор понимал. — А почему не овчарка там, не дог, не сенбернар? — Я сначала и мечтал о доге. А потом у нас во дворе лабрадор появился: шоколадный такой. И… всё. Любовь. Я после школы год вечерами подрабатывал, где только мог, пока нужную сумму не накопил. Дорогая собака, понимаешь? — Не дешевая. — А в армию пошел — оставил у родителей. Они еще здесь жили. Думал, от тоски сдохну. По своей тогдашней девушке так не скучал. Впрочем… Девушка того не стоила. — Ну и ладно. Федор соглашался, вставлял короткие реплики, подливал. — Федя… Она ведь смотрит. Хвостом машет. И ни о чем не знает. Если что… — Рус… Не загоняйся ты раньше времени, ради бога! Вдруг все еще не так плохо? Сколько они там анализы делают? — Неделю. — Вот через неделю, если что, и начнешь убиваться. Рус… Через неделю выяснилось, что тревога была ложной, опухоль — доброкачественной, а операция по ее удалению — элементарной. Рус опять плакал — на сей раз в машине у Федора, на обратном пути из клиники. Чара, еще не до конца пришедшая в себя после наркоза, тихо посапывала рядом с ним, лежа на заднем сиденье. Федор делал вид, что ничего не замечает. У него всегда отлично получалось делать вид. Еще через неделю, в течение которой их с Русом орбиты снова почти не пересекались, в воскресенье вечером в дверь Федора осторожно, но решительно постучали. Стук был не похож ни на Руса, ни на Кира, но больше, собственно, стучать к Федору никто не мог. Федор, душераздирающе зевая и пытаясь продрать глаза (заснул перед телевизором), открыл — и сначала даже подумал: «А мне казалось, что я проснулся…» Это действительно напоминало безумный, абсолютно сюрреалистический сон. На пороге, бледный и прямой, странно освещенный со спины уличным фонарем — темный силуэт на фоне белого снега — стоял Рус, одетый в длинное черное кружевное платье. И, переступая босыми ногами, отчаянно сжимал в руке веер.