Дочери севера

      Снег летел сплошной пеленой за узким окном галереи. Санса шла неторопливо, длинный подол платья едва слышно шуршал по камням. Сколько бедной птице пришлось пробиваться через метель?       Мейстер Волкан сказал, что недобрый вестник едва ли выживет — обмороженный, обожженный ночным лютым холодом, исхлестанный утренней снежной сечью. Скоро птицы начнут падать замертво от дыхания пришедшей зимы, как в сказках старухи Нэн. Люди в замке окажутся отрезаны от всего мира — без новостей, без тех тонких нитей, что пока еще связывали Винтерфелл с таким далеким югом. Их оплот воистину станет одиноким островом, затерянным в белизне, погребенным под пуховым платом неустанно летящих с хмурых небес легких — таких тяжелых — перьев.       Может, и не надо новостей?       Санса взглянула на тонкий свиток в ладони. Руки замерзли и казались чужеродными — как искусно обтесанные куски льда. Волкану далеко было до мейстера Лювина, но он уже начал понимать, что есть вести, которые надлежит показывать только тому, чье имя указано сверху — служба дому Болтонов даром не проходит, за ошибку можно было поплатиться жизнью или рассудком.       Это послание надо было сжечь — но Санса не смогла. Она просто торопливо покинула воронью вышку, сославшись на срочное дело в нижней галерее. Лишь в коридоре, когда дверь за спиной лениво скрипнула, и она перестала ощущать сочувственный взгляд Волкана, Санса позволила себе прикусить губу.       Пройдя коридором, она побрела вниз по бесконечной лестнице. То и дело наступая на край платья, Санса безучастно думала: «Если упасть, то и боль тут же кончится» — но вспоминала о заледенелом взгляде Брана и ехидном отчуждении Арьи и как молитву твердила: «У леди Винтерфелла нет времени на слезы, нет права на ошибку». На самом деле, времени и вправду не было: бесконечные просители, что рисковали пуститься в путь в непогоду, не заслуживали отсрочек. Следовало успокоить их и подсчитать распределение продуктов на зиму — тем паче она только началась. Ходили слухи, что некоторые отчаялись и беспечно тратят-проедают все, что запасли за долгое лето. По округам ползли россказни о грядущем ужасе, о белых Ходоках, о ледяных пауках и мертвых драконах. Правдивые слухи.       Санса подвернула ногу на предпоследней ступеньке, в щиколотке болезненно дернуло, но она сдержала стон. Леди Винтерфелла не имеет права на боль. Не сейчас. Потом, в ночи, за закрытой дверью она поразмыслит над письмом, что принес несчастный ворон. Перья у того от долгого полета заиндевели, словно поседели. Санса в душе пожелала трудяге покоя и отдыха. Ведал ли он, что несет? Едва ли. Бран говорит, что вороны понимают, что они чувствуют вести — считывают эмоции людей, нагружающих их горем или окрыляющих радостью. Должно быть, это верно — поэтому птицу так пригибало к земле — черное к белому, тяжесть к тяжести. Санса бросила тоскливый взгляд на коридор, уходящий к ее спальне, и, подобрав юбки, пошла в обратную сторону, к лестнице в Большой Чертог. Там ее давно ждали.       Время ползло медленно, словно и не часы минули, а несколько суток. Когда-то Сансе казалось, что минуты протекают чересчур скоро — когда ты в окружении любезных и приятных тебе собеседников, сидишь, к примеру, за королевским столом и все, что тебя заботит, это не облиться летним вином, не показаться обжорой или ханжой сидящему рядом принцу, улыбнуться к месту, ненароком поправляя капризный локон. Тогда она старалась лишь изящно танцевать, кружась в тщательно подобранном платье — так, чтобы гости заметили, что северянка лучше всех в зале — блистательна и скромна — будущая королева, милостивая и любимая всеми. И время летело птицей — вероятно, стыдясь глупости Сансы, не одобряя ее детских мечтаний, наивных желаний и столь сладостного самообмана. И вот она — наместница Короля Севера, леди Винтерфелла, сохраняя на лице любезную маску (после двух с лишним часов Сансе казалось, что улыбка намертво прилипла к пересохшим губам), незаметно разминает под тяжелым столом замерзшие ступни, схваченные жесткой кожаной обувью и уже не слышит, что именно вещают кланяющиеся перед ней просители. Их бледные, местами тронутые морозом лица не выражали ничего, кроме тщательно усвоенного раболепия и скрытого недовольства. Они не любили ее, не доверяли ей — и в такие моменты Санса особенно четко ощущала, что она дочь своей матери — больше Талли, чем Старк — и даже ее вновь вернувшиеся к исходному цвету волосы режут этим северянам глаз своей праздной неуместностью. Черное, серое, белое — тут не было места другим оттенкам. Санса поежилась. Сапоги не грели, а в голове стоял похожий на полуденное летнее пчелиное жужжание гул — то ли от голода, то ли от усталости. Она не могла себе позволить трапезничать, пока Большой Чертог не опустеет — ее отец никогда не бросал ждущих, играл свою роль, пока за последним не закрывалась дверь. «Решение остаётся за лордом, но никто не должен упрекнуть тебя, что ты уделил вопросу недостаточное внимание — будь то лучший твой знаменосец или нищий из Зимнего городка.» Это были уроки Неда Старка — не ей, Роббу, вечно старавшемуся выглядеть достойно, но втайне мечтавшему о славе в бою. Неужели лишь она, Санса, впитала отцовские заветы?       Бран даже в непогоду сидел под сердце-древом — уже не окровавленным, но затянутым паутиной изморози и убеленным сединами бесконечных снегопадов. На вопросы Сансы он пожимал плечами: за Стеной еще и не такой холод, он-де привык и не чувствует укусов мороза. Отвечая, он смотрел сквозь сестру и едва заметно улыбался — и от этой улыбки по спине Сансы бежали неприятные мурашки.       Бран стал предтечей зимы — словно в нем затаилась частичка Белых Ходоков, нашествие которых он так упорно предсказывал. Он редко говорил с кем-то из родных, но Арья порой сиживала с ним — накинув плащ из волчьей шкуры поверх вареной кожи. Санса без удовольствия замечала, что между братом и младшей сестрой установилось какое-то молчаливое взаимопонимание, чуждое ей самой. Ее не подпускали — отгородившись своими темными тайнами, непонятным прошлым, магией, недоговорками. Санса досадовала и с головой уходила в дела — благо их было предостаточно.       Но порой ей не хватало Джона, который горячился и спорил после собраний в Большом Чертоге, не хватало подруг, с которыми можно было бы поделиться усталостью и горечью в тишине протопленной спальни, не хватало леди Бриенны с ее безоговорочной преданностью. Боги всемогущие, порой она думала, что обрекла на смерть единственного своего серьезного союзника! Лицо Мизинца до сих пор вставало перед ней в предутренних кошмарах. Леди Винтерфелла не имеет права на ошибку. За ее просчеты может заплатить весь север — и злосчастный опыт Робба позволил им всем в этом убедиться. А утраты — мелочь по сравнению с грядущим — она оплакивает их лишь в одиночестве, за закрытой дверью.       Ступни затекли настолько, что, казалось, в коридор она вышла на чужих ногах. Это было похоже на давние детские сны, в которых она бегала по лесу — мысля как человек и все-таки не до конца — ощущая непривычную волю, свободу от всего — летящий дух в незнакомом сильном теле. Когда отец убил Леди, сны эти затерялись в воспоминаниях, затерлись, растаяли, как сходил на нет летний снег.       Голова кружилась, и тупо ломило в правом виске — в Большом Чертоге она выпила кубок подогретого вина с медом, что кто-то услужливо сунул ей в руку. От напитка Санса захмелела — с утра, которое, казалось, сгинуло в каком-то другом измерении, она съела чашку овсянки — и тех пор ничего не брала в рот. От вина тут же заболела голова, и Санса, досадливо хмурясь, выслушивала последних просителей — сирот из деревеньки за Волчьим лесом. Отец их замерз по первым холодам, пока искал заблудшую в буране лошадь. Девица — смазливая блондинка с зелеными глазами, некстати напомнившая Сансе Серсею, жаловалась на соседа, что, вызвавшись подсобить с дровами, затащил ее в хлев и взял там силой.       Брат — угрюмый подросток не старше Брана — смотрел в пол, на носки полуразвалившихся, слишком больших для него сапог, и то и дело тер заеду в уголке рта покрасневшей от мороза ладонью. Девица просила управы на насильника и сетовала на то, что теперь едоков прибавится — плод греха живуч, а лунного чая крестьянкам никто не дает. Санса смотрела на распухшие, чуть обмороженные и оттого кроваво-алые губы девчонки, беспрестанно шевелящиеся, терзающие слух звенящими в полумраке Большого Чертога причитаниями, и понимала, что не верит ни единому слову. Надо было принять решение. Посылать насильника было некуда — ну не в Черный же Замок! Девице было предложено место на кухне, брат ее мог помогать на конюшне — в Винтерфелле всегда найдется работа, особенно в подготовке к длинной зиме. Мейстер Волкан сделал себе пометку: сыскать насильника и предложить ему выбор — либо жениться, либо поплатиться за свой поступок. Волкан вполголоса осведомился: «Как поплатится?»        — Пошлите его на рудники к королеве Дейенерис — добывать драконье стекло, — мрачно бросила Санса, глядя на замершую с открытым ртом девицу. — Пусть послужит на пользу общего дела. Незачем пополнять армию мертвых.       Она перевела взгляд на поднявшего голову мальчишку-крестьянина и увидела в темных глазах недоверие и неодобрение. Сансе знакомо было пламя, скрывающееся сейчас под длинными белесыми ресницами — он желал, как воздуха жаждал мести. Это блюдо давно стало привычным в Винтерфелле, и все — от конюхов до лордов — знали его манящий и горький вкус. Девица напряженно молчала, размышляя, вернется ли к ней человек, на которого она так долго и нудно жаловалась и поносила всем, на чем свет стоит. Санса вздрогнула от отвращения и поднялась.        — Санса Старк, леди Винтерфелла благодарит вас за доверие. На сегодня прием просителей окончен! — прозвучало ей в спину. Лишь бы выйти отсюда. Закрыть дверь, услышать шуршание собственных юбок по коридору, скрыться в своей комнате. В бывшей родительской опочивальне. Теперь даже это место казалось ей чужим, и сколько бы его ни топили, леди Санса привычно сидела у окна, кутаясь в плащ — усталая, бледная и вечно мерзнущая.        — Ты же знаешь, сестра, да?       — Что? — резковато бросила Санса в темный угол, где как тень застыла Арья. Как мерзко, она умеет подбираться так же тихо и незаметно, как Мизинец. Как Рамси.       — Девчонка лгала — почти во всем.       — Да, я и забыла — ты всегда знаешь, когда человек лжет, — Санса хмыкнула, стараясь не показаться слишком язвительной, но реплика прозвучала ехидно и зло.       — Читать такую книгу совсем нетрудно, — широко улыбнулась Арья. Усмешка, как обычно, не коснулась глаз — напряженных, режущих сталью и в упор глядящих на Сансу. — Дуреха думает, что, пожаловавшись на хахаля, она удержит его, а заодно привяжет ребенком. Но ты же знаешь — эти вещи редко удерживают мужчину.        — Ничего такого я не знаю, — Санса нахмурилась, размышляя, на что намекает сестра. Насколько проще было угадать, что думала Арья раньше, в их детстве. Теперь это даже не закрытая книга, а странная рукопись на незнакомом языке — таинственном и враждебном. То, чего Санса не понимала, ее раздражало. А Арья любила выводить из себя сестру — это всегда было ее коньком.       — И что там?        — Где? — Санса вздрогнула.        — В свитке, что ты комкаешь уже третий час в кармане. У тебя даже платье помялось, — Арья сделала невинное лицо, но издевательски поднятая — широченная, как у парня — бровь придавала ее вопросу смутный налет глумливости.        — Это… неважно. Свиток адресован мне. Мало ли какие вести шлют лорду Винтерфелла.         — Если бы это было адресовано лорду Винтерфелла, едва ли мейстер Волкан затребовал тебя в свою берлогу, и уж точно бы ты не побежала туда, подметая юбками все лестницы. — Теперь Арья уже не улыбалась, лишь таращилась на Сансу чуть прищуренными глазами. — Он знал, что ты захочешь это скрыть. И ты скрываешь — не слишком удачно, но для незнающих сойдет. Просители не заметят слез в красивых глазах под маской леди Винтерфелла.       — А тебе, значит, все видно? — сердито бросила Санса. — И ничего я не… Я разучилась плакать.        — Ты разучишься плакать, когда упокоишься под замком, в семейном склепе! — фыркнула Арья. — Да и то, думаю, твое изваяние будет вечно лить слезы. Как водопад Алины в долине.       — Алисы. Я не хочу больше продолжать этот бессмысленный разговор, — бесстрастно ответила Санса. — Если это все…       — Хорошо, я пойду и спрошу у Брана. Этого ты хочешь? — Арья развернулась — Санса услышала, как скрипнули подошвы ее сапог на отполированных тысячами тысяч шагов северян камнях коридора. — Свиток ты, конечно, сожжешь — когда вдоволь наплачешься над ним — но что написано, уже случилось. Он уже знает. Или узнает.        — Не хочу. Пойдем со мной. Но сперва я поем.        — Уже велела подать в твою комнату. Вы, наверное, захотите отужинать в одиночестве, миледи?       — Я отужинаю в твоей компании, если ты не откажешься, сестра, — чопорно произнесла Санса и проследовала вперед, прочь от Большого Чертога. Арья беззвучно шла за ней — и как и по пути с вороньей вышки, Санса спиной чувствовала чужой взгляд. Даже теперь ей не удастся побыть в одиночестве. Арья не гнушалась никакими средствами: ни шантажом, ни угрозами.       В виске снова нестерпимо заныло. В узкое окно Санса заметила, как во дворе ругались давешние брат с сестрой. На мгновение она позавидовала белокурой крестьянке. Для той все проще. И она — пока еще — живет надеждой.       Что позволено простушке с опушки Волчьего Леса, недоступно для леди Винтерфелла. Сансе остается лишь вечный холод и бесконечные заботы о народе — которому, по совести сказать, нет до нее никакого дела. Санса в который раз вздрогнула от наползающего озноба и одиночества. Юбки шуршали по коридору, и им почти незаметно вторили шаги бредущего поодаль. За окном почти уже стемнело, и лишь вновь поваливший со свинцовых небес снег порхал и словно освещал мертвенным своим кружением опустевший, пахнущий мокрым деревом и потухшими кострами двор.