У Зевса было много смертных детей

Когда жидок пропал с внутренних радаров, Слава не понял. И почему пропал — не понял, и почему он это заметил вообще — тоже нихуяночки не понял. Потому как что — друг, товарищ и брат Славе Карелину один лысый черт? Да нет, друзья у Славы все как на подбор — классные, он их ни на кого не променяет: ни на хера татуированного с камерой, ни на португальца ёбано-лучистого, просто… Просто некоторые штуки с ними обсуждать — тяжелее, чем с котами. Не, не так — труднее, чем с кошачьим кормом, кошачьим дерьмом, лотком кошачьим. Наполнителем для кошачьей сральни. Тот же Йог-Сотог, Дагон… И Великая Раса — на закуску. Слава даже слегка прихуел тогда и под утро «чудовищный и непотребный некрономикон безумного араба абдула альхазреда в нечестивом переводе олауса вормия» на серьёзных щах гуглить пытался. Или про «не хотим пощады от наших лучших врагов» — они всё на поеботу какую-то выводят: подраться, забыть и дальше ебаться, Славе же обидно чутка — хули не раскинуть иногда мозгом? Не спинным, а тем, что в черепушке… А жидок бы глянул моргалами своими навыкате и пояснил бы зараз за Шогготов и город Ултар, где никакой мрази не дозволено обижать котофеев — как будто ему и не в лом почти. Может и правда не в лом к Славику в ебеня таскаться, фигню вкусно-дешевенькую прибухивать и «Закат Европы» ругать на смеси трёх (наверное, Славик три-то разобрал точно…) языков — хуй знает. Да вот только месяца два как не… Не таскается, залупоглазый, проебался где-то. Не, ну сначала — тогда, в сентябре он просто делом вдруг занялся — говнорок не говнорок, тречки, движ какой-никакой — почему нет? Потом Слава его сам прогнал готовиться к баттлу века номер два. Не обосраться (снова) пожелал — и текст хороший (не хрестоматию для пятого класса) наебенить. После замеса с гориллой арабо-хуй-пойми-какой-ещё — Слава болел как за себя, пусть и догонял каждое двадцатое слово только — время отпраздновать дал. Не звонил, голубей не посылал — пусть порадуется человечек. Однако? Однако жидок вернулся в Россиюшку на коне — и на Славу забил, так получается? В трубку пиздит громко и непонятно, на середине разговора сбрасывает. В гости не заглядывает, а Слава с гонорара перво-зашкварно-охуенного новый ковер купил. С блядской розочкой в центре — специально для натуры тонкой, а натура-то и не являет себя под Славины очи. Ну, Славик — птичка негордая, не орел, куда уж нам с суконным рылом да в рэп-анналы. Сам пойдет проведать — непонятно одно: нахуя? Нахуя-нинахуя, а зудит что-то в мыслях тоненько — соскучился наверно. Наверное, в себе сильно копаться Слава желанием не горит — поэтому на улицу выходит с мыслью заветной: если гора не идет к Магомету… Вообще-то — где жидок обитает, ему неизвестно. Жидок не говорил, а Слава не интересовался особо — поэтому он просто выходит на улицу с мыслью заветной, одной-единственной (это работает, честно): пусть жида найдется, пусть жида навстречу идет… Хуй знает, как это работает, но спустя два часа, один заход в «Мак» на поссать, три дохлых воробья, четверых бабок в одинаково-желтых платках — не навстречу, но впереди мелькает подозрительно знакомая лысая башка, красные уши и… И когда Слава орет: — Привет, ты чо охуел! — оборачиваются почему-то сразу двое. И тогда Слава удовлетворенно узнает довольную жидовскую лыбу, а следом — ещё и дрыща рядом. — О, и татуированный хер с тобой… Жидомирон улыбается ещё шире, подходит быстрым пружинящим шагом, по плечу больно хлопает: — Привет, Слав, не виделись давно! — Да уж, давно, — Слава на хера, что замер напряженно поодаль, косит и громче продолжает, — куда пропал, куда еблишко засунул? Эта морда еврейская щас рот до ушей порвет — думает Слава. Слава думает, пока на него вываливают гору невъебически-разнообразных фактов. Аксюморона прорывает словно, речевое давление на Славины барабанные перепонки превышает норму раз эдак в пять. Слава забивает хер на попытки разобрать что-то, имеющее смысл, в этой словесной дрисне — жида чет понесло, с кем не бывает. Вместо этого он разглядывает тревожно переминающегося на месте татуированного — и в голове у Славы чё-то не срастается. Понять чё — не выходит, потому что жидок вдруг обрывает сам себя и говорит Славе воодушевленно: — А пошли с нами — я покажу? — Так, куда «с нами», с кем «с нами», нахуя и что «покажу»? — Ко мне домой, с Ваней, ты чего, Слав? — обиженно как-то спрашивает, губы в странную линию кривит. И — загораются зрачки, расползаются смешливо губы, громко: — Текст новый покажу, он охуенный! Татуированный хер («Ваня», блядь!) оказывается рядом с пугающей скоростью. — Так, Мирон Янович, погоди чутка: он, — Славе как-то не нравится это гадливое «он», — никуда с нами не пойдет и смотреть ничего не бу… — Вань… — А схуяли это… Начинают они с жидком одновременно — и смеются почти взахлеб (как пятиклассники на теме «Многочлены»). — Ладно тебе, Вань, — улыбается херу «Мирон, сука, Янович», — вам просто нужно познакомиться поближе — и всё будет замечательно. «Познакомиться» со Славой поближе — явно не входит у хера в список приоритетных дел (судя по кислой мине — лет так на ближайшие сто), поэтому Слава радостно кивает и тянет ему ладонь: — Очень приятно, Вячеслав, — Слава ненавидит своё полное имя, но для недовольного хера — самое оно, — а ты?.. — А ты нахуй иди, Гнойный, — отвечает хер сквозь зубы и не торопится с рукопожатием. — Вот и отлично, ребят, — поворачивается к ним блестящий затылок, — за мной. За мной, друзья мои, и только за мной, и я покажу вам такую… такую… Он идет быстро — рассекает ушами воздух, лавирует между людьми с нечеловеческой легкостью; они — Слава и смурной хер — еле поспевают следом. Пока они пытаются не отстать — Слава думает. Слава думает — по-че-му? Почему пиздует за ним? Жидок не только много разных и умных слов знает — если бы это были просто слова, Слава нахуй б его легко послал — и забыл. Как много других людей: учителей в школе, старших-хуярших и так далее, и тому подобное — забыл, из памяти выкинул, плюнуть и растереть на такое. Узнать новые сложные слова нетрудно, запомнить и вставлять в разговор периодически — ещё легче, но у Яновича со страшным еблом что-то ещё было. Что-то едко-нужное, правильное, вечное. Что-то «убей меня, пока я не скурвился окончательно». Что-то, от чего у Славы кулаки чесались — и веки — так, иногда. Думать Славе про такое (непонятное-чудное) быстро надоедает — как обычно. Зато они вроде пришли к пункту назначения — хер татуированный галантно придерживает подъездную дверь. А тем, что он прожигает Славу концентрированной в зрачках ненавистью, можно пренебречь, хули. Когда, вместо того чтобы цивилизованно вызвать лифт, его спутники без лишних слов направляются к лестнице, Слава тяжело вздыхает и молчит. Когда за спиной остается пятый пролет — Слава молчать больше не может. — Наебали, демоны, — отпыхивается он сквозь зубы, — я думал — второй этаж максимум, сука. Долго ещё? Жидомирон, бодрый и бойкий как сперматозоид, поворачивается и поднимается спиной вперед. — Ваня не любит лифты, — поясняет мимоходом, достает тренькнувший жалобно телефон и начинает что-то набирать. Поднимаясь. Спиной вперед. Сука. — А, так вот почему ты Олимпийский собираешь — у бэка клаустрофобия на других площадках обостряется? Когда жидок смеется, чуть не роняя телефон, громко, взахлеб, фыркая и подпрыгивая — Слава догоняет: не, вот тут — что-то точно нихуя не так. Не такая уж вышла и шутка высококлассная, чтобы… А, сука! Слава запинается об чей-то выебонистый коврик. И не спиздил ж никто… — Развели тут, буржуины! А технологиями подъёма пользоваться — не, никак… — Никто не реагирует на крик рабоче-крестьянской души, Слава неохотно перестает играть в униженного и оскорбленного и поднимается ещё на пару ступенек. — У тебя лифт вообще никогда не работает, Слав, — говорит жидок сверху — ласково-ласково. У Славы гордость за родной дом взъебенивается в молодой груди: не работает в каждый третий понедельник месяца. И с пятницы по воскресенье, подумаешь, но высказать всё это он не успевает — жидок принимается быстро пиздеть в трубку на английском, поворачивается к Славе спиной и буквально взлетает сразу на десяток шагов, пропадая из вида. Слава недоуменно оглядывается: хер поднимается рядом, прилип злыми глазами к своим кроссовкам и дышит через нос яростно-размеренно. — Чего это с ним? — спрашивает Слава, не особо рассчитывая на ответ. Славе надо подумать. Чутье подсказывает херню (как в классе третьем совсем, когда с новеньким Серёжей не хотел за парту садиться, никто особо не хотел, не один Славик. А потом просрались все, когда Сережа котят дохлых в школу притащил и с собой рядом сажал), херню обещает нездоровый блеск у жидка за ресницами, «херня» — орёт каждая чернильная точка у хера на пальцах подрагивающих. — А то вы все, стервятники-хуесосы, не в курсе, особенно после… — машет он лохматым темечком, заходя в квартиру. Слава заходит тоже, жидок орет из глубины, чтобы они — он — «располагались». Потом продолжает трещать с каким-то иноземцем, а хер больно тычет Славу в бочину и толкает в комнату. Слава аккуратно присаживается на краешек серого кресла (охуенно-серого и охуенно-дорогого на вид) и следит за мятущимся (мечущимся) хером. Тот хрустит суставами длинных и худых пальцев, пинает с дороги какую-то коробку с проводами, смотрит на Славу как на врага народа. — «Чего это с ним», действительно, хули… Слава поднимает руку и крутит пальцем у виска: — Она? — Оно, — останавливается напротив, нехорошо и пристально смотрит, понижая голос, — я тебе сейчас этот палец оторву и в жопу запихаю. — Че так радикально-то сразу, — Слава примирительно поднимает ладони. Хмурится. Серьёзнее уже — продолжает. — Я ж думал — это для педовок тринадцатилетних фишка, а не так… по жизни. Слава прикидывает быстро: а хер-то ведь не просто природой обиженный — он защищает. Ну, пытался, по крайней мере, от Славика фиг отвяжешься, это все знают, а он — старался. Старается, вон — зубами только что не скрипит, монстр подконцертный. А Мироша, значит… — Не кусается? — спрашивает делово у вскинувшегося… как там его «Вани-хера». — Шучу, не бзди. Прорвемся, по ходу сориентируемся. И Слава ориентируется. Снимает куртку, оглядывается, «новости запить» просит. Но поскольку «таблетки с бухлом мешать нельзя, временный сухой закон» — Ваня-хер ему предлагает ебучий морс из непонятных ягод. Слава пьёт морс, шарит по карманам, достает смятую бумажку: — Я ему автограф принёс, смотри… — Чей? — Ваня-хер не вынимает палку из задницы, но смотрит не так напряжно вроде. — Киркорова, — гордо провозглашает Слава, — и... — Тут даже «К» нет, чей ты росписон притащил, а? — в комнату закатывается лысый, дрыщавый (и биполярный — туповато шутит про себя Слава) колобок, забирает у него подарок, перетекает к Ване своему, под нос ему бумажечку сует, улыбается широко и неправильно… — Наверное — Киркорова, — задумчиво тянет Слава, — я выпил тогда чуть-чуть, для анестезии. И мой там есть, смотри. В рамку и на стену — любоваться будешь вечерами. Жидомирон активно кивает и бережно разглаживает бумажку с автографом предположительно Филиппа Киркорова и совершенно точно — Славы Гнойного. Потом неожиданно стягивает объёмную толстовку через голову — светит ребрами, невъебенно-острыми ключицами, а Ваня-хер краснеет зачем-то и футболкой в него кидает. Жидок переодевается без стеснения, не переставая громко затирать про будущий тур, облизывает мокрые губы постоянно, возле татуированных рук чужих — нервных и ласковых — трется, запрокидывает острый кадык в потолок — и говорит, говорит, говорит. Славе он такой — ну, заходит. Тоже — несмотря на разлетающиеся на полметра слюни («побочка, от нейролептика» — говорит Ваня-хер тихо и плечами неловко дергает) и трудноуловимую общую нить рассуждения (труднее обычного уловимую — на самом деле). Слава его с удовольствием слушает, реплики редко-лениво вставляет. Подумаешь, псих! Главное, чтобы челове… жидок был хороший. Потом жидок срывается опять кому-то звонить, потом пихает своего безропотного разумотелохранителя лбом в плечо и требует «выдать ключи, наличку и водичку» — и отпустить куда-то «к человечку классному, надо, мы договорились уже, ну Вань». Получает в ответочку вымученно-угрожающий… блядски-непонятно-нежный, вообще-то, взгляд. Потом Ваня-хер матерится машинально и беззлобно, собирая рюкзак. «Хера я тебя одного отпущу, Мирош. Ты ж с классным человечком через десять минут драться полезешь…» — «Ну и было один раз всего, тот хрен сам напросился! А…». Биполярный жидомирон предлагает Славику оставаться пока «в гостях», но Слава палит настолько удивительно-умоляющее выражение на морде у хера, что — сам себе поражаясь — вежливо отказывается. Они выходят на улицу — почти-темно, почти — понятно. Мирон вдруг разбегается молча — и прыгает на спину чужую, в руки татуированные, в голос хрипло-мягкий, в «нормально всё, Мирош, нормально» — про Славика мгновенно забывает. Ваня этот… поворачивается, губами и бровями телеграфирует: «Пизданешь кому — пизда тебе». Слава поднимает большой палец и провожает двоих потеряно-целых задумчивыми очами. Ну и пусть тащатся вместе, пусть Мирон человечка бить кинется, а Ваня — разнимать. Пусть у Мироши — текста, черные дыры под кожей и костями, постоянные изменения в планах, а у Вани — рюкзак с «водичкой», оскал усталый и «побочка» чужая в своих мозгах. Ваня-Ваня, выбрал же ты… А с другой стороны — пусть облизывает каждую жидовскую ресницу по отдельности, хули — Славе-то чё? Славе, в общем-то — ничё… Слава знает — хуй пойми откуда, но знает, что у Зевса было много смертных детей. На их род распространялись обыкновенно трагические несчастия. И что божественная кровь влекла за собой испытания для поколений, исходящих от Кронида. А ещё Слава знает, что любовь — это вам не жук лапкой потрогал. А что-то про «жалость к страдающим и сокрытым» — за ребрами выступающими, за татухами агрессивными, за ресницами длинными и мозгами набекрень — страдающим и сокрытым, ненормальным, подбухивающим, но богам же вот, да?