12 секретов Дороти Коупленд

      Финна бесит ее чрезмерно громкий смех повсюду. Финна бесят ее яркие шмотки. Финна бесит, что в ее окне всегда горит свет, потому что эта идиотка любит ночи напролет рисовать желтые ирисы акварелью.       Додди все обожают. Вся ее семья, вся улица, весь ее класс, черт возьми, да почти вся Канада, если бы была с ней знакома, обожала бы ее. Вот только не Финн, Финна она бесит до колик, до чешущихся кулаков, до громкого срывающегося крика.       Финна бесит, что она не бежит от него прочь, когда он поливает ее грязью. Лишь строит бровки домиком, глупо теребит края своей пестрой безразмерной футболки, извиняется за что-то и медленно уходит, постоянно оборачиваясь на него.       Потому что надеется, что он догонит и попросит прощения, потому что со своим гребанным оптимизмом она не может допустить, что Финн просто отпустит ее, не взяв свои пустые обвинения назад. Но он, конечно, не догоняет. А она на следующее утро будто и не помнит о перепалке, желает ему доброго утра, когда выходит забрать почту с утра, и улыбается.       Финн устал, что она только и делает, что пытается быть милой и всем понравиться. Он обзывает ее лицемеркой, когда она пытается угостить его домашним печеньем, надоедой, когда лезет с советами, пока он чинит велик, и тупой сукой, когда она спрашивает в порядке ли он.       Потому что Финн не в порядке, а эта дрянь единственная, кто хоть что-то заметила. Ему нужна была поддержка, но не от этого ходячего ЛСД, у которого не жизнь, а чертов радужный скитлс. Какой совет она ему могла дать? Действительно, просто тупая надоедливая сука.       — Какого хрена тебе опять от меня надо, Коупленд? — Финн кричит в открытое окно своей спальни, в доме по соседству, прямо напротив его окна на подоконнике сидела Дороти, задумчиво рассматривая свои неизменно яркие носки с глупым рисунком. Девчонка дергается и чуть не валится из окна второго этажа, а потом мотает головой, забавно тряся светлым каре.       — Чего ты тогда пялишься? — Финн злится, даже когда эта заноза не произносит ни слова.       — Я не пялюсь, — непривычно тихо и грустно отвечает она. — Не уж то трудно поверить, что не все вертится вокруг тебя, чертова ты голливудская звездочка?       Она впервые ответила ему колкостью, не извинилась и не ретировалась подальше, избегая скандала. Что-то было здесь нечисто.       Вулфард вглядывается в ее лицо. В сумраке вечера почти ничего не различить, но свет, льющийся из ее комнаты, освещал половину лица. Глаза были покрасневшие, контрастирующие с синяками под глазами и потрескавшимися губами.       Он никогда не разглядывал ее лицо, настолько она его злила. В целом, если не концентрировать внимание, она выглядела вполне здорово. К тому же, пестрая одежда отвлекала все внимание. Может, она специально одевалась так ярко?       — Вау, а твоя матушка не прибежит отчитывать тебя за такой резкий ответ? — Финну весело, грустная Додди нравилась ему больше, чем веселая. Как бы мерзко это не звучало.       — Должно быть, — усмехается она, слишком горько для четырнадцатилетней. — Если бы она была дома.       Она спрыгивает с подоконника в комнату, закрывает окно на защелку и задергивает зеленые шторы. Финн, которого раздражал вечный свет из окна напротив, подмечает, что она это делает впервые.       Додди садится за поцарапанный мольберт, окуная кисть в воду.

У с т а л — рисуй цветы. О т ч а я л с я — рисуй дороги.