DO YOU WANT IT BACK?

Попытки отряхнуть вымаранный в крови костюм — нервно-судорожные, и одновременно почти механические — лишь пачкают ладонь. Дальше. Рукоятка топора — пальцы по-прежнему крепко обхватывают ее. Дальше. Оглядеться по сторонам — загнанно, нервно, будто чувствуя на себе чье-то пристальное внимание. Дальше. Отлепиться от колодца — порывы ветра прижимают к нему, грозя скинуть вниз. Дальше. Просторные штаны не желают выпускать из своего плена, запутываются вокруг щиколоток, точно намереваясь стреножить. Дальше. Окровавленный балахон то липнет к телу — противная, пропитанная чужой кровью мокрая и холодная ткань, то трепыхается, как крылья израненной птицы, вздымается, взлетая на потоках воздуха и сопротивляется остервенелым рывкам яростно сдирающих его рук, но в итоге проигрывает это сражение. Дальше. Жирная краска грима оттирается с трудом — плотная ткань плохо впитывает его, скользя и размазывая по лицу, наконец, скатанная в ком испачканная одежда вышвырнута в зияющее чернотой отверстие колодезного окошка. Чтобы через мгновение вылететь из него обратно. Словно то, что находится там, внизу, не нуждается в грязных клоунских обносках — и они вылетают так, как будто что-то вышвырнуло это назад. Вылетают, и… …и падают рядом. — СТООООООП!!!!!! Оператор остановил съемку, обменялся взглядами с гафером, кто-то закатил глаза, в рядах осветителей прошептали «ну вот», ерзающая на месте девушка с «хлопушкой» огорченно шмыгнула носом, ее соседка тихонько поддакнула: «что-то не рассчитали…», реквизиторская группа начала изображать готовность бежать и немедленно исправлять ВСЕ, на что укажут пальцем; висящий на лесенке координатор вытянул шею, пытаясь понять, что не так, режиссер махнул рукой техникам: — Ну хватит уже дуть! Подошел к «колодцу», у которого, уложив локти на бортик, хихикал в кулак, отвернувшись в сторону, голый по пояс актер, заглянул вниз: на него смотрели печальные физиономии стоявших за воздушной пушкой работников. — Ну ему же в лицо должно было полететь, — Энди Мускетти мотнул головой на уже откровенно смеющегося Билла Скарсгарда, — в чем дело? Мы же отрабатывали — должно вылететь снизу, и облепить лицо, как вариант такого кровавого савана! Техники внизу грустно покивали, один с умным видом предложил конструктивное решение: — Может, завернуть в тряпку что-нибудь тяжелое, чтобы летело направленней? — Вшить грузы по краям! — с воодушевлением поддержал его напарник. — А может, не надо?! Синяки ж останутся, — сквозь смех выдавил Скарсгард, Мускетти его успокоил: — Ну под гримом не заметно будет. — А если попадет в глаз, и он перестанет косить?! — Весомый аргумент… Никаких грузов, — с сожалением резюмировал Мускетти, обращаясь к техникам. — Мы не можем рисковать его драгоценным косоглазием. Я кучу бабок на этом сэкономил. — Я сразу стал смотреть на жизнь с оптимизмом. Хотя и в разные стороны. — Скарсгард тоже свесился в «колодец», по-пеннивайзовски хохотнув, погрозил пальцем, оглядев чуть смутившихся техников: — Никаких грузов в тряпку, — отработанно высоким и чуть визгливым голосом предупредил он, перевел взгляд на тихо ржущего режиссера, — что? Просто направить поток воздуха правильно. И все полетит. — Будем снимать еще, — кивнул Мускетти, возвращаясь на свое место, — давай, с момента как ты бросаешь одежду в колодец. — Ледяного чаю? — невинно предложила Барбара, ожидающая, красиво опираясь рукой о спинку кресла брата, как о трон, Мускетти промычал: — Виски со льдом, может быть. И — не мне, а тем двоим с воздушной пушкой. Может, тогда тряпка полетит, как надо. — Может, все же чаю — тебе, а тряпку потом нарисуем? — А бюджет? — Весомый аргумент. Тогда пусть лучше стреляют дальше. А нарисовать у нас еще найдется что. Смотри, загнала фотки Билла допеннивайзового периода в простейший редактор и сделала цветокоррекцию, — Барбара подсунула брату снимки, — разве не более зловеще вышло? — Неописуемо зловеще, — оценил Мускетти, — в синем цвете прямо один из Blue Man Group, хоть сейчас на ударные ставь. В зеленом — недокормленный кузен Шрека. А в красном — натурально Марсианские хроники. Так Пеннивайз у нас инопланетянин или болотное чудище? Определись уже. — Ну вообще практически все в одном флаконе. — Надо сохранить для истории. Забрав у сестры фотографии, Мускетти аккуратно уложил их в одну из своих рабочих папок, и собирался закрыть ее, когда Барбара остановила его, живо заинтересовавшись серией фотографий: — Погоди-погоди-погоди! Боже, это Билл?! Из какого это фильма? — ахнула она, вытягивая одно из фото за уголок. — О господи, что за немыслимая прическа! И он здесь брюнет?! — Это не Билл. Это молодой Тим Карри, эти фото были среди материалов, собранных для версии Фукунаги. — Да ты что? — Барбара взяла несколько снимков, поднося их ближе к глазам, и рассматривала, переводя взгляд с них на потягивающегося, выгибая спину, у «колодца» Скарсгарда и обратно. — Как это может быть? В смысле, я помню, как выглядел Тим времени съемок первой экранизации «Оно» и «Один дома», но он был тогда уже в зрелом возрасте, и более… тяжеловесным, а здесь… Как они могут быть так похожи? Просто как двойняшки. — Про меня и Билла тоже говорят, что мы как двойняшки, — несколько ревниво заметил Мускетти, сделал знак гаферу, и тот вместе со своей бригадой осветителей отправился настраивать оборудование для «пасмурного дня». — Ну как двоюродные братья скорее, да, — Барбара, склонив голову набок, изучающе осмотрела брата, потом вернулась к фотографиям, снова глядя то на них, то на актера, топчущегося на небольшом съемочном пятачке, — но с Тимом просто вообще… а ведь даже не родственники… вот как такое может быть? — Очень обычно на самом деле. По сути, все живущие на земле люди в какой-то степени родственники друг другу, ибо происходят от одной биологической праосновы. Каждый человек — уникален, как картинка, складывающаяся из разнообразных узоров, образуемых стеклышками калейдоскопа, который всякий раз дает новый вариант. Но стеклышки, участвующие в создании узоров, составляющих всю картинку, изначально одни и те же — у любого человека. Значение имеет лишь то, как они в итоге ложатся. Иногда часть из них может давать какой-то похожий узор в составе разных картинок, вот, считай, этот узор — часть внешних черт. Ну и возможно, какой-то один общий предок, живший за несколько столетий до, чей узор повторился у Билла, у Тима… может, и у меня. У сотен других людей, о которых нам ничего не известно. В разные времена в разных странах — жили и живут наши двойники, о которых мы никогда ничего не узнаем. Разве что случайно. Когда посетишь картинную галерею, и увидишь свое лицо на портрете какого-нибудь жителя фламандского средневековья. Барбара сидела на корточках, уложив руки на колено брата, и слушала, подперев щеку кулаком с видом примерной ученицы. — Хммм, — с преувеличенной серьезностью заметила она, — так может, мы все из одного древнего рода? Наследники одного предка? Но вот что выходит за пределы объяснения генетикой — нас всех связывает история, написанная Кингом. Как будто мы потомки некого клана, имеющего отношение к тому, что придумал Кинг. К Оно. — Точно. Мы вольные каменщики Пеннивайза. — «Хранители Пеннивайза» мне нравится больше. А что? Эти образы в твоей голове, ты переносишь их на бумагу, твой альбом со скетчами — это же все твое видение, ты создаешь образ персонажа. Придумываешь ему форму. А Билл наполняет эту форму содержанием, вдыхает жизнь, придает красок. Билл носил в себе этот образ, возможно, годами — а проявился он враз, на первой встрече с тобой. Ты выступил катализатором, в прямом смысле. Ведь именно ты помог активизировать этот образ, выпустить его наружу. Явить его в реальность. И Тим Карри — он когда-то тоже дал жизнь этому персонажу. — О да, — Мускетти закинул руки за голову, — это был самый пугающий клоун моей юности. Тот, которого увидели мы — совсем другой. Но я просто знаю, что надо так, сейчас надо так. И Билл. Он это так чувствует… словно это у него в голове. И всегда было. Словно кто-то через него транслирует. Он сам говорит, что будто ждал этой роли всю жизнь, был рожден для нее. И я это чувствую. И мы оба чувствуем, что надо именно так. — Все правильно делаешь. Сейчас и дети другие, и нуждаются в другом клоуне, — Барбара поднялась на ноги, легким движением руки превратила шухер на голове брата в шухер-с-идеей, взбив ему из волос чертиковы рожки, — и восприятие у людей другое, это я тебе как один из Хранителей Пеннивайза говорю. Истинно — ну не мог же Пеннивайз в начале двадцатого века шляться по городам и весям в том же наряде в котором расхаживал в семисотых годах. Он осовременивает свой облик, это просто элементарная логика мимикрии любого существа... — Как скажешь, Барби. — Мускетти неловко вывернул голову, взглянув на сестру снизу вверх: — Мы хоть не зазря стараемся? Это войдет в фильм? — «История о том, как Роберт Грей стал Пеннивайзом», — торжественно продекламировала Барбара, — или, точнее сказать, первым его Хранителем? — она развела руками: — История о том, почему Оно так полюбило этот образ клоуна. Если б целевая аудитория фильма была чуть постарше, я бы ответила с определенной уверенностью. Но когда экранизируешь Кинга с возрастным цензом, это… ну, такое, — она состроила гримасу. Мускетти протяжно и горестно вздохнул. — Вот только не надо пессимизма, — Барбара крутила его «рожки», — ты должен верить. На тебе, как на Верховном хранителе, лежит важнейшая миссия. — М? Кто на мне лежит? Когда успел? Не было такого. Наговаривают на меня. Из зависти. Барбара легонько дернула брата за вихор волос: — Не пошли. Я тут про Великие Миссии рассуждаю. Создание нового культового образа. И Билл — как воплощение его. — О да. Мы прямо несем новую веру людям, и Стивен Кинг — пророк «Оно», — фыркнул Мускетти, — я возьму на себя роль Верховного жреца… — А я — Верховной Жрицы, — подхватила Барбара. — А Билл Скарсгард будет земным воплощением. — Аминь. — Еще дубль! — крикнул Мускетти оператору, привставая с режиссерского кресла. По рассеянности забыв пригладить волосы, и сверкая всем вокруг своими маленькими рожками. Барбара, прикрывшись ладонью, тихо смеялась в нее. — Больше ветра, чтоб Билла прямо реально сносило порывами, больше затемнения, и вспышки молний, — распоряжался Мускетти, вновь упал в кресло: — Тащи свой ледяной чай, — милостиво разрешил он, Барбара ахнула, уперев руки в бока: — Чтоооо?! Месье, за кого вы меня пррринимаете?! — грассируя французским акцентом, гневно вопросила она. — Я фам не есть какой-то там официантка! Я есть прррродюсеррр фильма! — Мадемуазель продюсер, — молитвенно сложил ладони Мускетти, — ваш брат умирает от жажды. Вот сейчас он прямо возьмет и умрет, а фильм пригласят доснимать братьев Даффер. — Весомый аргумент чтобы все же ненадолго стать официанткой, — грустно констатировала Барбара. Рабочая группа быстро рассредоточилась по периметру, оператор занял место за камерой, координатор вновь полез на лесенку, актер, подхватив свое «кровавое» одеяние, побрел на исходную позицию, ободряюще подмигнув техникам в колодце, и выдав классическую улыбочку Пеннивайза, сопровожденную вытаращиванием глаз. — Здесь только у меня каждый раз от этого колики начинаются? — не разжимая губ, прозудел один из пушкарей, его напарник в той же манере ответил: — Не, я тоже каждый раз сдерживаюсь, чтобы не заорать. Особенно когда он наклоняется над колодцем и вот так смотрит вниз. Очередной щелчок хлопушки, очередная команда «действие!», очередной дубль — и на этот раз вылетевший снизу балахон попадает прямо в лицо склонившегося над колодцем человека, облепляет кровавым саваном голову, плечи, запутавшиеся в нем руки. Мускетти, аж чуть приоткрыв рот, смотрел на выводимую на его монитор картинку, и кивал каждому движению актера, бормоча «так, так», проигнорировав принесенный сестрой и поставленный рядом запотевший от холода стакан с чаем. После команды «снято!», многострадальных техников с пушкой поднимали наверх, осветители и реквизиторы бегали, утаскивая расставленное оборудование, Мускетти быстро увел от всех в сторону Скарсгарда, увлеченно принюхивающегося к своим рукам. — Джем, кетчуп, клубничный сок? — осведомился тот, Мускетти сделал страшные глаза: — Кровь! Только сегодня доставлена из банка крови! Скарсгард по-кошачьи лизнул ладонь: — А на вкус не похоже, — сообщил он спокойно, Мускетти хмыкнул: — А если б это и правда оказалась кровь? — От тебя дождешься. Укрывшись от всех в маленькой режиссерской палатке-футляре, они вместе едва ли не покадрово просматривали отснятую сцену. — Очень, очень, очень пробирающе вышло, — Мускетти вздернул бровь, искоса глянув на своего актера, — нет? — Так вместе со всем остальным будет еще более пробирающе, — Скарсгард принялся рыться в листах сценария, выискивая нужные страницы, — …ты не взял? — Нет, — Мускетти отобрал у него листы, вновь аккуратно складывая, — надеюсь, на студии не решат, что это слишком кроваво, страшно и жестоко. А то заявят мне: «да вы маньяк, мистер Мускетти, вас в детстве, часом, Пеннивайзом не звали?! а ну-ка, быстренько уменьшите количество крови и мяса в фильме втрое! нет, вчетверо.» — Уменьшить мясо и кровь?! — оттиравший влажным полотенцем лицо Скарсгард взглянул на своего режиссера с недоумением. — А разве у нас история не про жестокое и нечеловеческое нечто, что питается самим страхом, и что везде и всюду оставляет за собой ужасающие кровавые деяния? Банда Брэдли, спаленный «черный» клуб?!.. А события 1876–1879 годов, когда при загадочных обстоятельствах была убита группа лесорубов, чьи растерзанные тела обнаружили близ русла реки?!.. А случившееся в 1904–1906 годах, когда рехнувшийся дровосек устроил резню в местном баре?! Ну и любимое мистером Кингом орудие расчленения посветилось бы во всей красе. — Все так. Но у нас уже сейчас идут споры из-за сцены с желтым дождевичком и кормящимся на повешенной тушке Пеннивайзом. — Отличная сцена, да. Они немного похихикали, вспоминая, как хохотал и улюлюкал «клоун», качаясь на повешенной тушке, изображая, что пожирает ее. В тот день рабочей группе будто ангелы на крылышках вдохновения принесли: идеальным вышло все, а актер с таким восторгом катался на повешенной «туше», и радостно-безумно вопил, с упоением «вгрызаясь» в нее, что создавалось полное впечатление присутствия на съемочной площадке не Билла Скарсгарда, а самого Пеннивайза. Не в первый и не в последний раз тогда Мускетти подумал, что, облачаясь в клоунское одеяние и грим Билл перестает быть собой, становясь иной сущностью. Которая потом затихает и прячется в него назад, скрываясь от посторонних глаз — когда оказывается лишена прикрытия из аляпистых красок и яркого наряда. — Вышло слишком пугающе и жестоко, — Мускетти возвел очи к небу, — на вкус невтемных людей, я думаю. Клоун раскачивается на повешенной туше, явно человеческой, а рядом висит желтенький дождевичок… — Потому что клоун жрет Джорджи, — приглушенно пробормотал Скарсгард, — у нас история про монстра, который жрет детей, что еще мы должны показывать? — Студия хочет видеть архетипы и пугалки. Жестокое обращение с детьми. Это тренд. Это социально и злободневно. Сейчас это очень модно. Идею довели до абсурда — дети могут подать жалобу на жестокое обращение родителей, и — они жалуются! жалуются на все обидки к родителям! «Мама выложила в инсте свое фото, а на снимке я, я не хочу чтобы на меня смотрели, она не имеет права поступать так с моими изображениями!» «Папа против моего желания записал меня в баскетбольную команду, я не хочу, он не имеет права!» Как всегда, любая правильная идея может быть извращена настолько, что пропадает весь ее изначальный смысл. — А вот в Дерри бы такое не прошло, — тихонько откомментировал Скарсгард, с удовольствием рассматривая рисунок за рисунком из папки материалов режиссера. — Там детям не позволяли качать права. — Потому что Дерри не просто город. Дерри — это и есть Оно. Оно создало это место. Создало именно для того, чтобы кормиться. — Потому так и важны сцены, относящиеся к истокам истории появления Пеннивайза на землях, впоследствии ставших Дерри. И очень важны сцены показывающие истоки появления образа клоуна, который так понравился Оно. Потому что — ну почему именно клоун? В этом есть свой смысл. — Надеюсь, что этот смысл видим не только мы двое, — пробурчал Мускетти, непроизвольно поморщившись. Скарсгард искоса взглянул на него, пожал плечами: — Чем они могут мотивировать свое решение вырезать то, что объясняет этот смысл? — А они должны? Да ничем. Сделают вид, что этих сцен вообще не было. Как со сценой детского секса, отснятой у Фукунаги. — Он ее все-таки снял?! — Ну да. И где теперь Фукунага, и где те дети-актеры? — И где же? — А нигде. Кого заботит? Может, получили деньги в обмен на подписку о неразглашении. А сцены как будто вообще не существовало. А людей на эмоциях просто выносило с пробного просмотра. И — тишина ныне. Как не было. Через полгода будут говорить, что он снял сцену просто с поцелуями, или что-нибудь вроде этого. Мускетти листал альбом с рисунками иллюстраторов студии, дополненный собственными скетчами, долистав, показал картинку: — Видал? С белого листа пырилась большими белыми гляделками мерзкая человекоподобная тварь. — Это осталось от проекта Фукунаги. Помнишь ту самую сцену событий 1637 года, когда Оно охотилось за детьми лесных жителей, пришедших осваивать новое место? Возможность показать истинную природу монстра, тысячелетия жившего в глубинах земли, которая потом стала Дерри. Классика жанра — несведущие люди, необдуманно вырытый колодец, пробудившееся древнее Зло. Которое стало потом пожирать детей. — Фукунага эту сцену тоже снял? — Говорят, Фукунага собирался послать черновой вариант сценария Тиму Карри, когда хотели, чтобы он опять сыграл Пеннивайза. И там была такая сцена. Что в итоге случилось с Тимом Карри?!.. — А ребенок, — рассеянно обронил Скарсгард, тоже склоняясь над альбомом, — почему, по-твоему, именно этот ребенок, Роберт Грей? — Ну, — Мускетти неопределенно помахал рукой, — должно же было это с кого-то начаться? — Но Оно не забрало его сразу. — Потому что четверть века спустя это уже была не одна невинная детская душа, а нечто, что Оно смогло превратить в свое подобие. И это нечто не просто обеспечило Оно обильную кормежку. Это нечто создало для Оно идеальную форму. — Мускетти задумчиво пожевал губами, потер переносицу, и с умным видом, стараясь выдерживать серьезный тон, продолжил: — Может, Оно специально оставило его на годы наедине с самим собой, чтобы он смог всмотреться в себя и понять, что где-то там внутри него все это время скрывался монстр. Он поймал выразительный взгляд Барбары, прогуливающейся мимо, таки не сдержался, и прыснул, а Скарсгард издал свой неповторимый пеннивайзо-хохот. Гафер, мирно беседовавший с Барбарой, дернулся, и невольно схватился за сердце, от чего Мускетти уже натурально подавился со смеху, и чуть не навернулся с кресла. — ТЫ ТОЖЕ ПОЛЕТИШЬ! — громогласно разнеслось над съемочной территорией. Катившие на маленькой тележке свою воздушную пушку техники переглянулись, и не сговариваясь увеличили радиус дуги обхода палатки режиссера. — На первые пробы приезжал нормальным человеком, — поделился один из них тихонько, кивая на актера, — а на другой день, рассказывают, прикатил уже в клоунском гриме, прямо ехал по Голливуду с лицом клоуна и хохотал, как безумный маньяк, корча рожи и гримасничая. На парковке чуть с сердечным приступом не слегли, когда он такой из машины выбрался. А он еще и несколько кварталов так прошел. — Во жуть-то, — пробормотал второй, и они поскорее прибавили шагу. Им вслед несся пронзительный и задорный хохот Пеннивайза.