Сезоны

Весна лишь в нормальном мире — время, полное романтики и волшебства. Тут же это период нестабильности, непостоянства. Хотя и чудес хватает. Да только не таких. Оживает всё, и не только листья и цветочки. Расправив оттаявшие иглы, по лесам топают энты, бдительно следя, чтобы ни одного дерева не коснулся топор. Озлобленные красные пчёлы с жалами в десять сантиметров оккупируют первые растения. Пауки оплетают паутиной зеленеющий лес. По ночам не уснуть от непрекращающегося воя гончих. Все оголодавшие до того, что готовы жрать друг друга. Но предпочли бы они человечину. Уилсон, ругаясь, латает забор, зная, что его всё равно повалят при первом же набеге. Поэтому Уиллоу точит копья. И расставляет ловушки. Попадётся в них пара гончих — и хорошо. Такое мясо, конечно, не съесть, зато оно отлично приманивает свиней. Свиньи радуются угощению и соглашаются идти валить деревья. А там энты… Уилсон говорит, что свиньи разумны и есть бекон в этом мире — почти каннибализм. Но от тарелки рагу всё равно не отказывается. Этот мир жесток, и приходится выбирать, чем и кем ты готов жертвовать, а кем — нет. Позже приходят дожди. Сначала кажется, что это здорово, ведь от них сотнями всходят грибы, тысячами украшают кусты ягоды, да и огород вновь столь пышен, что желудок урчит. Но это одна сторона монеты. Другая открывается вместе с рюкзаком, в котором все припасы залило водой, еда протухла, папирус непригоден, факелы не разгораются. Одежда мокрая до последней нитки, и это бесит, и душит, и сводит с ума. А местному демону-фокуснику только это и нужно, чтобы начать наигрывать пугающую мелодию на твоих страхах. Уиллоу прячется под полог палатки и плотно завязывает его изнутри. Ей плевать, что палатка одноместная и занята. Плевать, что Уилсон сидит внутри в одном белье, развесив на тонкой верёвке под куполом свою одежду, и мастерит из остатков воска свечи. Факелы-то не горят. Пламя у свечек крохотное. Теней больше, чем освещённого пространства. Но тут их бояться нечего. Или всё же стоит? Дождь ползает каплями по лицу, тыльной стороне рук, шее, пытается пробраться под кожу, впитаться в мозг и размочить его, чтобы сделать уязвимым к завываниям снаружи. Пока ещё не размякший мозг понимает, что это не ветер и не гончие. Это от проклятой влажности страшилки становятся реальными. Повернувшись к Уилсону спиной, Уиллоу и с себя стаскивает одежду, бросает куда-то в угол туфли, вешает на остаток верёвки блузку и бельё, закатывает повыше панталоны. Вода льёт с них ручьями на тонкий пол из листвы. По стенам палатки барабанит дождь. Снаружи. А внутри устраивают под эту мрачную музыку своё представление тени. Они смотрят пустыми глазами, и от этого взгляда тяжело оторваться. Они щёлкают клыкастыми пастями, обещая, что скоро эти укусы можно будет почувствовать. Они подползают, подбираются к Уиллоу по плотной волглой духоте, и она понимает, что срыв близко. А нервный срыв для неё не заканчивается простой истерикой. Он взрывается вокруг неё неподконтрольным пламенем, готовым сожрать всё, что подвернётся: палатку, лагерь, Уилсона. Всё, что у неё есть. Она вскакивает с лиственного настила, трясущимися руками берёт ещё насквозь мокрую блузку и уже тянется к пологу, как её останавливают. Пальцы Уилсона стискивают запястье крепко — не вырвать, даже несмотря на то, что от испарины кожа у них обоих скользкая. — Если ты ещё раз попробуешь уйти, я тебя свяжу, — обещает он и кивает на моток верёвки в углу. — Я могу сжечь тут всё. — Голос у неё тоже дрожит. — Не хочу, но этот проклятый дождь… А Уилсон не отвечает. Но и запястье не отпускает. Они замирают так на долгие пару минут, а у неё внутри уже горит пожар, уже рвётся наружу, и она боится даже вдох очередной сделать. Тогда Уилсон тянет её, но уже не жёстко, а плавно и аккуратно — к себе. Уиллоу оказывается в его объятьях и судорожно втягивает воздух в лёгкие. Огонь не появляется. Медленно и нежно — совсем не так, как можно было бы от него ожидать — Уилсон проводит ладонью по её волосам, убирает их за плечи; скользит подушечками пальцев по её щеке, подбородку, шее, вниз — туда, где с таким трудом поднимается навстречу его руке грудная клетка. Он убирает дрожь из тела. Но дышать становится тяжело, и Уиллоу не знает: это от того, что воздух пропитан влагой, нагретой теплом их тел, или из-за слишком острых, слишком сильных эмоций, которые вырастают на пепелище в её груди, где только что бушевал пожар. Теперь там только нетерпение и удовольствие. И желание. Это желание рвётся наружу — попросить Уилсона не останавливаться. Но Уиллоу молчит, боясь разрушить то волшебство, что он творит с ней. Боясь вернуть огонь в душу, которая наконец-то чувствует что-то другое. Уилсон и не думает останавливаться. Его движения становятся настойчивыми, они уже требуют ответа и от неё, и Уиллоу откликается на эти приказы, тоже обвивает его руками, смотрит прямо в глаза, оказывается у него на коленях. Когда Уилсон целует её, от волнения не остаётся и следа. Вместо него по телу разбегается с каплями влаги жгучее приятное напряжение. Оно оборачивает в себя желание, которое от прикосновений всё растёт и растёт. Оно, как и пламя, рвётся найти выход. Но, в отличие от разрушающего всё и вся огня, у этого напряжения свой путь. И Уиллоу позволяет Уилсону открыть его для неё. Он подхватывает её под спину и бёдра, укладывает на подстилку — подальше от свечей с их пламенем и тенями — и отгораживает её от всего собой. Своими поцелуями, прикосновениями, тихим, но уверенным шёпотом. Уиллоу слушает и слушается. Его руки мягко сжимают её плечи, обхватывают талию, касаются груди, нежно, ласково, неторопливо. А Уиллоу, наоборот, не терпится, она стыдливо прячет взгляд и покрасневшие щёки, сдерживает стоны, кусая губы. Но предательские пальцы сдавливают его кожу, обхватывают запястья, указывают, где она хочет чувствовать его. Уилсон не спорит, он поддевает резинку её панталон и стаскивает их. Уиллоу заворожёно наблюдает за его действиями. В какой-то момент смущение вновь накатывает, и она пытается свести колени, но ладонь Уилсона успевает оказаться между ними раньше. Он замечает её почти увильнувший взгляд и вновь касается уголка губ Уиллоу своими. А она просто не может не отвечать, только с жаром подаётся навстречу его языку и его пальцам. И волшебству, которое разжигает в ней огонь совершенно иного рода. Этот огонь, в котором нет ничего разрушающего, ей очень хочется разделить с Уилсоном, и она отстраняется на секунду, всего на секунду, чтобы дать ему это понять. Ему достаточно взглянуть ей в глаза, чтобы увидеть. Когда он освобождает от белья и себя, Уиллоу уже без малейшего стеснения раздвигает бёдра шире, двигается навстречу, принимает, обнимает и, кажется, жар взрывается уже не в ней, а в них обоих. Уиллоу вслушивается в его частое и ставшее хриплым дыхание, ловит стоны, своё имя, произнесённое шёпотом, и улыбается. Это единственные звуки, которые её окружают. Нет музыки сумасшествия, нет воя. И она отдаётся наслаждению, которое дарит ей Уилсон, старается ответить тем же. Она скользит руками по его спине, плечам, вплетает пальцы в волосы, притягивает к себе лицо, сцеловывая вздохи. Но уже скоро её тело начинает двигаться инстинктивно, жаждая получить ещё больше удовольствия. Она выгибается, со стоном разрывая ногтями листья пола. И когда желание её достигает наконец пика, прорываясь искомым удовольствием, Уилсон выскальзывает из неё и, сжав в объятьях чуть ли не до боли, утыкается лицом ей в ключицу. Уиллоу обхватывает его голову свободной рукой, гладит, чувствуя, как в забытьи он прикусывает её кожу. Резко Уилсон расслабляется, чуть ли не падает на Уиллоу, но удерживается на руках. Он ложится на бок рядом, и теперь сам с неловкостью смотрит на неё. — Прости, — шепчет он, пытаясь отодвинуться. — За что? — удивляется Уиллоу. Ответ ему сказать явно нелегко, и она освобождает его от этой необходимости. Прижимается всем телом, приникает поцелуем к губам, а потом говорит, что чувствует себя просто восхитительно. Кажется, думает Уиллоу, этой весной им удалось добавить в этот мир капельку правильного волшебства.