Дар памяти

Дизаппарировав из Хогвартса, Фелиппе отправился не домой, а в магический квартал в Милане. Несмотря на то, что маггловский Милан уступал маггловскому Лондону, магический квартал здесь занимал гораздо большую площадь и состоял не только из целых десяти улочек, но даже и из парка. День выдался теплый, и на скамейках и траве полно было молодежи, большей частью – судя по форменным курткам - студентов Магического университета, который располагался неподалеку. Кто-то вслух декларировал стихи, кто-то тренировался в заклинаниях, кто-то целовался, игнорируя попадавшихся кое-где возмущенных взрослых. По идее, конечно, Фелиппе должен был бы штрафовать парочки за нарушение общественного порядка, но сейчас была не его смена, а кроме того, он и в свою смену привычно закрывал на это глаза. Поэтому он ограничился тем, что подвинул чрезмерно наглых юнцов, занявших всю скамейку, и, с удовольствием вытянув ноги, уставился в фонтан, в который приятели сейчас окунали перепившую ведьмочку. Фонтан представлял собой руки с палочками, выбрасывающими нити заклинаний - сплетаясь, они превращались в змей. Ночью заклинания светились белым, оранжевым или желтым, а в праздники приобретали цвета итальянского флага. Одна из змей, Фелиппе помнил из описания скульптора, приятеля еще со времен доприютской жизни, была покровительницей плодородия, вторая – целительницей, а вот про третью он забыл… Впрочем, какое бы ни было у нее предназначение, у Фелиппе она с самого знакомства с Северусом ассоциировалась именно с ним – что-то было в ней такое же, затаенное и настороженное, и в то же время готовность к броску. Не уползти – однозначно ужалить. Здесь он был последний раз в тот день, когда бросил Северуса. Думал тогда и никак не мог решиться, но старался, накручивал себя. И соврал потом Северусу - не потому бросал на самом деле, что боялся влюбиться, а как раз потому, что влюбился. И когда почувствовал это, принялся размышлять и сделал неприятное открытие. Северус был совершенно не из тех парней, с которыми у Фелиппе что-то получалось раньше: умный, сексуальный, язвительный, с таким выражением лица, будто ты вызываешь в лучшем случае досаду – в общем, как две капли воды похожий на Эрнесто. Осознав это, Фелиппе пришел в ужас. А тут еще Рита добавила масла в огонь. С Ритой они сблизились с самой первой встречи – как два полуизгоя в огромном семействе, вроде не чужие, но и совершенно точно – не свои. И, может быть, Фелиппе и не доверял ей каких-то особых тайн, но его радовал сам факт того, что у него есть кто-то, кому он гипотетически мог бы излить душу. Встречались, как правило, в кафе, раз в пару недель после работы, писем друг другу не писали, но если Рите нужно было срочно, она вполне могла заглянуть к нему в отдел. Не домой, так как боялась натолкнуться на Эрнесто. В одну из таких встреч и рассказала, почему вышла замуж за Ромулу. И теперь ее брак стремительно стремился к нулю. Фелиппе не зря ел свой полицейский хлеб и не зря десяток лет работал с информаторами из разных слоев, так что из немногочисленных обмолвок быстро выловил два и два и получил совершенно ошеломляющие четыре. И именно мысль о Рите потом помогла решиться, доведенная до абсурда идея, что однажды Фелиппе появится у Вильярдо с Северусом под ручку… Жалел ли он, что отшил его? Жалел, и не раз. Даже сегодня, несмотря на то, что под конец все-таки почувствовал себя вымотанным – а иначе и быть не могло, после ритуала такой интенсивности про стихийную магию можно было забыть минимум на полгода, - так хотелось остаться. Пусть даже не сексом заниматься, а просто лежать в обнимку, трансфигурировать из подручных средств расческу и расчесывать Северусу волосы. И не думать, не думать ни о чем. Но – то ли благоразумие проявил, то ли струсил – даже не заикнулся. А теперь приходилось возвращаться домой, где, с точки зрения других, может быть, и уютно, но ему самому - немило. И никогда не было. С самого раннего детства, когда выскакивал на улицу и, сжавшись в комок на корточках, прятался в бурьянах неподалеку от крыльца, затыкая руками уши – лишь бы не слышать, как ругаются мать с отцом. Став взрослым, он не раз думал, не продать ли халупу и не купить ли жилье в другом месте, но во-первых, ему нравилось на отшибе, а во-вторых, ему порой казалось, что куда бы он ни пошел, неуюту никуда не деться, что это его собственное, особенное, внутреннее свойство и никакими переменами его не победить. А с появлением Эрнесто к плохим прибавились и хорошие воспоминания – например, о том, как осенью они сиживали на том же крыльце с бутылкой вина, болтая обо всем на свете и пьяно целуясь, и отдрачивая друг другу, и это было так сильно, и так глубоко, и так важно и прекрасно, как будто лучше не было ничего на свете. И пусть потом было и другое - эти взгляды, как на собаку надоевшую, которую пристрелить жалко, но и слушать гавканье сил уже нет, или выплюнутое сквозь стиснутые зубы: «Да что ты, как проститутка, все лезешь и лезешь под руку?», или насмешливое: «Воображаешь себя великим любовником? Да ты разве умеешь что-то большее, чем зад подставлять?» Все это было, да, но хорошее было тоже, и Фелиппе боялся, что, продав дом, он потеряет ту единственную ниточку, которая еще связывала его с самой большой любовью его жизни. Аппарировал он не в дом, а к крыльцу – в помещение не хотелось. В другой раз он бы призвал бутылку вина и расположился на ступеньках, но сегодня напиваться было опасно. По этой причине он решил и в бар не идти, хотя иногда делал так, когда становилось совсем паршиво, и в маггловском городе у него была пара любимых мест. Иной раз в такой момент он бы мог и к Вильярдо наведаться, наплевав на то, что Эрнесто, вернувшемуся с дежурства, будет неприятно, и наплевав даже на свою вину перед Соледад – потому что одному хотелось быть еще меньше. Но, рассудил он, сегодня там все на нервах и либо им будет не до него, либо от него потребуется кого-то утешать, а на это у него точно не было сил. Лучше уж отыскать в подвале сонное зелье, которое он купил еще лет пять назад, когда ловили одного особо опасного маньяка, и забыться таким, самым безобидным, способом. Но не прямо сейчас… Стараясь не думать о том, что дом выглядит еще более мрачным и одиноким, чем обычно, он свернул вправо и, расчистив себе дорогу в бурьяне, который каждую ночь разрастался заново, вышел к детской площадке, обустроенной еще отцом. Сейчас от нее остались только турник и качели; баскетбольное кольцо после очередного землетрясения сползло по косогору вниз, и Фелиппе решил его не ремонтировать – все равно у него не будет детей, так какой смысл? Он подошел к турнику и на секунду прислонился к нему лбом, надеясь на прохладу, однако железо предсказуемо оказалось нагретым, так что Фелиппе фыркнул и принялся подтягиваться – лучшее лекарство от любви к мудакам. Сделал двадцать подтягиваний и решил передохнуть: сбросил мантию и повис в любимой позе - зажав перекладину под коленями, вниз головой. Закрыл глаза и несколько минут пребывал в блаженстве, слушая только ветер и звуки машин. Потом, конечно, не удержался и подумал – а что если бы Эрнесто сейчас подошел и обнял: делал это десятки раз, пока жил здесь. В общем, этот поганец даже тренировки умудрился ему испортить. Фелиппе встал на ноги и горько рассмеялся. Пожалуй, все-таки надо продать дом. А еще отправиться на стажировку в Америку – коллеги звали уже давно. Хватит жить с призраками, пора начинать новую жизнь. Он развернулся к дому и – сердце заколотилось так бешено, что Фелиппе даже зашатало. Стой сейчас он на краю обрыва, мигом бы нырнул вниз головой. Впрочем, он и так, кажется, на нем стоял всю жизнь, и осознал это только сейчас, когда его наконец схватила, удерживая за мантию, чья-то рука. Потому что в окнах спальни, его собственной спальни – что было совершенно невозможно, если только там не было Эрнесто – в этих самых окнах горел свет. *** К пещере они вышли, когда день уже занялся вовсю, и не сказать, чтоб свежими. Ближайшая точка аппарации находилась в без малого пяти милях, а шагать по снегу было утомительно. - Надеюсь, нам ни с кем не придется сражаться, - сделал попытку пошутить Ромулу. Он сбросил тяжелый рюкзак в паре футов от зияющего черного провала и с облегчением повалился в снег. В рюкзак, стараниями Мартины, были упиханы теплая мантия, запасная обувь, еда, термос с кофе, двухлитровая бутылка воды и аптечка. «Туда нельзя даже аппарировать. Никто не знает, как там действует и действует ли вообще магия», - было заявлено ему непреклонным тоном. На тот момент Ромулу был склонен согласиться, но сейчас он и самого себя за свое согласие ненавидел. Болели и спина, и плечи, и шея. И что хуже всего – магия, если Люкс вообще, конечно, знал толком хоть одно лечебное заклинание - здесь действительно не работала. - Тебе это не обязательно делать, - напомнил тот, вытягиваясь на снегу рядом с ним. Впрочем, оба тут же пожалели о своей беспечности – может быть, где-то когда-то их мантии и были обработаны отталкивающими чарами, но сейчас они, очевидно, потеряли свои свойства, превратившись в обычные плащи. С громкой руганью принялись переодеваться, заталкивая сырые и, соответственно, еще более потяжелевшие мантии в рюкзаки. - Я справлюсь, - Ромулу, конечно, и вполовину не чувствовал той твердости, что пытался напустить в голос. - Нет, не следовало мне тебя в это втягивать, - Люкс кусал губы и выглядел расстроенным. - Это ведь была мамина идея, - утешил его Ромулу. – Раз она предложила меня взять, значит, была уверена, что это не опасно. - А ты-то откуда знаешь? - Полина Инесса сказала. Люкс усмехнулся: - Подслушивала? - Подслушивала, - согласился Ромулу. - Значит, она слышала… - в темных глазах вспыхнул странный огонек и пропал. – Ну что ж теперь… Все равно уже… - И Люкс, подхватив свой рюкзак, решительно сделал шаг вперед. *** Минут через двадцать коридор вывел их к развилке, и именно здесь они и очутились в полной темноте. Оба самодельных факела угасли с тихим шипением, выпустив на прощание фонтанчики искр. Холодный, липкий ужас охватил Ромулу. Он никогда не боялся темноты, но сейчас готов был заорать во весь голос. Особенно когда рука, попытавшаяся нащупать Хуана Антонио, провалилась в пустоту. Но тут совсем рядом раздался набор цветистых итальянских ругательств, и у Ромулу отлегло от сердца. - Люкс, - позвал он, все еще не совсем веря, что кузен нашелся. - Сейчас, - отозвался тот. – Я найду огниво. Ромулу мгновенно захотелось провалиться со стыда. Он нашарил в кармане маггловскую зажигалку и поднес ее к своему факелу, однако мог бы и не торопиться – колесико щелкало, а пламени не было. Судя по звукам ударов кресала о кремень, Хуан Антонио занялся тем же самым. И судя по отсутствию даже искр, безрезультатно. - Люкс, - сказала наконец темнота. Ромулу нащупал стену и прислонился к ней, гадая, что делать дальше. Идти ощупью? Из ближайшего туннеля веяло холодом и сыростью, в запах плесени вкрадывалась сладковатая нотка запаха разложения. - Ромулу? - позвал Хуан Антонио. - Да? - Ромулу, ты меня слышишь? – озабоченно переспросил тот. - Слышу, здесь я, - отозвался Ромулу. - Ромулу! – заорал Хуан Антонио. – Ромулу Леандро, чтоб тебя, какого каццо* ты… Ромулу схватился за голову, закрывая уши, и ринулся вперед, на голос, пытаясь поймать кузена, но все, что ему удалось – натолкнуться на стену в темноте. Ромулу ринулся вдоль нее назад и вперед, Хуан Антонио ругался, не переставая, и в другой момент Ромулу ничего бы не имел против, но сейчас ему становилось только тоскливее. Через две минуты стало окончательно ясно – связи между ними нет никакой, и идти вперед придется одному. Ромулу выругался, поднял факел, прошел немного по коридору назад и попытался зажечь огонь снова, но теперь это уже не срабатывало. Он вернулся к бывшей развилке, голос Хуана Антонио начал отдаляться, видимо, тот последовал по своему тоннелю, а Ромулу, общупывая вход в свой - стену, покрытую слизью, задумался, почему он слышал Хуана Антонио, а тот его нет? Говорило ли это о разном характере испытаний, которые им выдадут? Стараясь задавить в себе ужас, он сделал несколько неуверенных шагов по туннелю и заорал – слизь под рукой сменилась какими-то жуками размером с полмизинца. С отвращением вытерев ладонь об рюкзак, Ромулу достал факел – огня нет, так хоть в качестве палки сгодится. Помолился и двинулся вперед. *** Идти в темноте, выверяя каждый шаг, прислушиваясь к каждому шороху, оказалось ужасающе выматывающим. Ярдов через двести он едва не провалился в яму, и, судя по шипению на дне, она была заполнена никем иным, как змеями. По счастью, вдоль стены обнаружился узкий, шириной в ступню, карниз, а в саму стену были вделаны скобы. При этом скобы были утоплены в углублениях, кишащих не только жуками, но еще и жирными личинками. Пришлось погрузить руки в эту массу чуть ли не по локоть. Вздрагивая от омерзения, Ромулу постарался сосредоточить все свое внимания на нащупывании скоб под пальцами и камня под ногой. В конце концов это была малая, можно сказать, даже детская плата за подсказку от самой Судьбы. Несколько жуков воспользовались возможностью и переползли ему на руки и плечи, забились за воротник, что-то громко жужжало у самого уха, запутавшись в волосах. Что-то очень активное, извиваясь, пробиралось вверх по обеим штанинам. А внизу по-прежнему шипело. Ярдов через пятьдесят карниз расширился до того, что можно было поставить обе ноги рядом, и Ромулу уже обрадовался, что есть возможность передохнуть – расположение скоб с каждым шагом становилось все более неудобным, и неестественно вывернутые руки болели, но для того, чтобы отдохнуть, нужно было либо продолжать держаться за скобы, либо прислониться к стене и подставить жукам незащищенную голову и спину. Пришлось оставить мысль об отдыхе и пробираться дальше. Вторая часть пути оказалась намного хуже. Карниз сузился, а каждые две из трех скоб норовили выскользнуть из стены. Пальцы распухли от яда то ли личинок, то ли жуков, и держаться стало труднее. Вдобавок извивающиеся твари добрались до паха и принялись жалить в особо уязвимые места. Если бы свет и был, то Ромулу сейчас бы все равно ничего не видел от слез. Он не знал, каким чудом двигался вперед, и в голову ему не раз уже приходила мысль отказаться от испытания, но точно так же приходила мысль, что это немыслимо. Он должен. И в любом случае – с каким лицом он вернулся бы назад? Он непрерывно молился - про себя, а когда попробовал вслух, ему пришлось выплевывать жука, скользнувшего в рот, и второй, вцепившийся в губу, был на подходе. Возможно, Ромулу не провел на карнизе и получаса, но ему казалось, что его путешествие длится вечность. И мысли, которые одолевали его, становились все мрачнее. Никто другой из предков не описывал ничего подобного и не давал никаких рекомендаций, которые указывали на подобный опыт во время похода к книге. Например, никто не советовал хотя бы брать перчатки. Это все наталкивало на вывод, что он, Ромулу, совершил что-то особенно неправильное, неприемлемое для рода или магии Книги. И не надо было долго рыться в памяти, чтобы понять, что этим неприемлемым было совсем недавнее – отношения с Северусом. Отношения, в которые он ринулся, не слушая никого. Не рассказав даже крестному – и бегая от него, как будто бы крестный был когда-либо не на его стороне и хотел для него плохого. И чем дальше Ромулу продвигался, тем больше таких мыслей становилось в его голове, и тем больше его охватывал ужас. Ему начало казаться, что все это было ловушкой, чтобы отбраковать недостойных членов рода, и что он погибнет здесь, сожранный и закусанный тварями, которых он даже не может разглядеть. А Северус, вероятно, даже и не узнает никогда и, возможно, даже и вздохнет с облегчением, ведь это он, Ромулу, инициировал отношения, он вешался на шею, он предлагал себя, а Северус только принимал и непонятно, что на самом деле о нем думал. Действительно ли чувствовал что-то или только отвечал то, что все отвечают в таких случаях, чтобы получить секс. И если это действительно ужасный грех, подлежащий подобному наказанию, то он, Ромулу, еще и ввел Северуса в грех, и значит, Северус тоже будет наказан… И поскольку у Северуса и так достаточно грехов, то его наказание будет еще более страшным. Ромулу так погрузился в стыд, раскаяние, ужас за Северуса и понимание, что теперь ничего нельзя вернуть назад, что не сразу осознал, что карниз закончился. На несколько мгновений его накрыло отчаяние от мысли, что придется-таки идти назад, но потом он сообразил вытянуть ногу чуть дальше и обнаружил под карнизом твердую землю. А также то, что яма закончилась уже давно, может быть, еще после первого отрезка пути. Выругавшись всеми доступными способами, Ромулу потянулся снять рюкзак и тут понял, что оставил его перед ямой. С одной стороны, так было даже лучше – кто знает, как бы он выдержал этот путь с такой тяжестью на спине, а с другой - в рюкзаке оставалась аптечка. По счастью, заживляющее Мартина продублировала, положив бутылочку ему в карман мантии, да не просто бутылочку, а пластмассовую маггловскую. Ромулу только надеялся, что пластмасса не прореагирует с зельем, создав нечто новое и смертоносное. Вытряхнув из штанов и мантии всех насекомых, он с огромным облегчением намазал руки и все прочие пострадавшие места, продолжая размышлять, почему ему было уготовано именно такое испытание и почему некоторым предкам, которые вовсе не были образцом добродетели, никаких испытаний не выпадало вообще. Неужели любовь к мужчине и телесная близость к ним были хуже всего, что только можно было представить? Он попытался вспомнить, что было написано по этому поводу в Библии, но на ум шла только песнь царя Давида, посвященная Ионафану «Любовь твоя была превыше любви женской». И смех Эрнесто, спорившего с Хуаном Антонио. Это было давно, очень давно, и про Эрнесто тогда еще ничего не было известно, и он говорил, что это же «ну точно про педиков». Ромулу не помнил, какая точка зрения была у Люкса. Может быть, он вообще не спорил, просто Эрнесто хотелось сделать это спором, он любил противоречить даже тогда, когда с ним соглашались. Ромулу вздохнул – он так и не поговорил с братом перед походом. Искал его вчера весь вечер, сначала в клинике, потом дома, а утром Соледад сердито отказалась его будить, и Ромулу не решился настаивать. Он знал, что стоило настоять, но в этом был он весь – он никогда не настаивал, и потому так криво все и получалось. И в работе ему было проще прогнуться под заказчика, чем отстоять собственное мнение. И в любви… В голове от усталости все путалось. Он дотащился до противоположной стены и, ощупав ее, опустился на землю. На этой стене не было никаких жуков, и только сейчас ему подумалось, что, может быть, яма вообще простиралась не от края до края и с другой стороны все время можно было пройти и не требовалось пробираться ни по какому карнизу. Веки смыкались, и Ромулу, кляня себя за малодушие, понял, что готов согласиться с тем, что не будет ничего страшного, если он поспит. Пальцы чувствовали себя лучше, опухоль вроде начала спадать, но для рук заживляющее не годилось, и их нещадно ломило. Да что там руки – казалось, по всему телу проехали не меньше, чем телегой, и не один раз, а несколько туда-сюда. Ромулу зевнул. Что ж, если ему суждено выбраться, то он выберется, если не суждено, то какая разница, что с ним будет в процессе… Он прикрыл глаза, и в этот момент услышал стон, от которого у него волосы встали дыбом. Стон принадлежал Рите. Ромулу вскочил мгновенно и ринулся на звук, не заботясь о том, что под ногами могут оказаться ямы. Через несколько секунд он выбежал в небольшую пещеру. В дальнем ее конце чадил факел и стоял кто-то – фигура в темном балахоне, никак не разглядеть яснее то ли после темноты, то ли из-за странных густых субстанций в воздухе, которые превращали то один объект, то другой в нечто туманное. Но ясно виделось, что в руках у фигуры был пистолет. Черный, блестящий. Магия же не работает, вспомнил Ромулу. Все пользуются маггловским. Фигуру от него отделял ров, глубокий и широкий – не перескочить, и на дне рва что-то горело, оттуда вырывался дымок. Он отступил, оглядываясь, и похолодел – слева от него на цепях висел Северус. Обнаженный, измученный, с лихорадочными пятнами на впавших щеках. Его спина и плечи были покрыты багровыми полосами рубцов. - Нет, - закричал Ромулу, бросаясь к нему. Это неправда, это видения, повторил он себе. Реальный Северус не может быть здесь. Но рука его коснулась настоящей плоти. Рот Северуса приоткрылся, и стало видно, что у того вырван язык. Один глаз Северуса вытек, а второй заплыл, и было непонятно, может ли он вообще видеть. - Нет, нет, пожалуйста, нет, - взмолился Ромулу, покрывая поцелуями израненное лицо. Фигура захохотала, размахивая руками, которые из-за балахона были похожи на крылья. - А ты думал, что тебе все сойдет с рук? Думал, что можешь позволить себе все, что хочешь, плевать на законы людей и мира? Это был чужой, незнакомый голос, и вместе с тем казалось, что Ромулу уже слышал его много-много раз. Каждое слово впивалось в него тысячей раскаленных игл. - Ты выбирал между ними, - продолжал между тем голос, - так выбери же сейчас. Кому из них умереть? Фигура указала в угол, и только теперь Ромулу увидел, что там, в цепях же, в немного более свободном положении, чем Северус, скорчилась Рита. Ее волосы, мантия были пропитаны кровью. - Выбирай, - сказала фигура. – Выберешь одного, и он останется жить. Не выберешь никого – умрут оба. Минуту, чтобы решить, кто из них более достоин. Или более полезен, - хохотнула фигура. – Тебе решать. Полезен? Достоин? Господи! Господи, не оставь меня. Если не думать, не смотреть на личное… Северус столько преступлений совершил, но он так важен и так нужен будет на этой войне. Но Рита… Рита так мало жила и ничего не видела, все время одна боль. И он, Ромулу, умрет без Северуса, а без Риты не умрет. - Не думай обо мне, - простонала Рита. – Он сильнее. - Ну же? Слово за тобой, или стреляю в обоих, - теперь в каждой руке было по пистолету и – Ромулу ясно видел – у каждого пистолета уже был подожжен фитиль. – Ну же? Две секунды, - сказала фигура, поднимая пистолеты. – Он или она? - Риту! Я выбираю Риту! – крикнул Ромулу и под оглушающий грохот выстрела бросился вперед, закрывая Северуса. ---------------------------------------- * cazzo – ну очень неприличное итальянское слово