Дар памяти

Начался день с того, что поссорились Ромулу и Рита. Ну, или все поссорились с Ритой, все равно – итог один. С утра готовились к празднику в Фуэнтэ Сольяда. Вообще все устраивалось как нельзя лучше. Чтобы не рисковать безопасностью новообретенные земли, пастбища и виноградники сдали в аренду, замок и двор обнесли еще одним кругом чар, включая сигнальные, и хотя от большей части служебных помещений, половины замка и двух башен все еще оставались одни остовы, вторая половинка замка уже превысила в размерах дом в Толедо и в ней хоть сейчас можно было жить. Целый месяц прошел в суете и выборе декора и мебели. Ромулу носился между Фуэнтэ Сольяда и Англией, где у него тоже был срочный заказ, и, конечно, никто ничего не успевал, все ругались, баронесса, которая ходила, исключительно опираясь на чью-либо руку, то и дело хваталась за сердце, Гжегож вечно где-то пропадал, Полина Инесса всех сторонилась, но Эухении все равно было весело. Ей хотелось встряхнуться, хотелось перемен. Она казалась себе спящей красавицей, которая все ждала и ждала, что за ней придет принц, и принц – наконец-то, через целых сто лет! - случился. В таком настроении все казалось простым, и казалось, решения тоже было принимать просто. Торчит вот этот кусок стены – а давайте его вообще взорвем?! Задержка с мебелью? Да ладно, давайте сначала перетащим старую, новой хватает обставить нижний этаж и ладно. Вы хотите переехать к концу июня? А что вам, собственно, делать-то в Толедо до конца июня? Давайте лучше уже переедем прямо сейчас и дружно займемся тем, что на единственно доступном нам пятачке за службами разобьем шикарный сад. Целый месяц Эухения носилась взад-вперед между замком и домом, а сегодня… сегодня она стояла в их с Полиной Инессой крошечной спальне в последний раз, надеясь больше никогда сюда не вернуться. По сравнению с комнатой в замке эта казалась просто клетушкой, и умом Эухения понимала, что переезд – это счастье. Чувствами же… чувствами ей отчаянно хотелось вернуться в то время, когда не было еще никаких бед, когда не нападал на нее никто и когда она так смело решала за всех, совершенно не понимая – что это такое, по-настоящему быть взрослой. И она подошла к окну, притянула к себе ветку оливы и гладила ее, перебирая листок за листком, пока Мартина не позвала ее. В замковом дворе накрывали столы, была приглашена куча народу, в основном, конечно, близкие люди, и, поскольку баронессу старались все оградить, распоряжались всем Эухения и Мартина. Они аппарировали во двор, и первыми их встретили Ромулу, Рита и Соледад, которые ожесточенно спорили у ближайшего ко входу стола. Чуть поодаль стояла Полина Инесса, которая держала в ладонях что-то светящееся голубое. Вокруг столов бегали со стопками тарелок, столовыми приборами и корзинами цветов и фруктов недавно нанятые служанки. Рита явно только что откуда-то вернулась. Ее высокие сапоги и драконий плащ были измазаны грязью. - Пожалуйста, - упрашивал Ромулу. – Ты же слышала, что сказала бабушка. Туда нельзя ходить в одиночку. - Перестань игнорировать тот факт, что я получила это задание от Аврората, - возразила ему Рита. – И это не обсуждается. - И я попаду в сто из ста, - сказала, уперев руки в боки, Соледад, - что ты его выпросила сама и не описала в отчете и половины всего, что там творится. - Рита принесла на новоселье, - пояснила Полина Инесса, когда Эухения подошла поближе. На ладони сестры было что-то вроде большого цветка с полураскрытыми лепестками. В чаше его спала, одетая в платье из голубой паутины, крошечная фея. Эухения ахнула. Феи водились за Чертой. В той части леса, куда, все знали, вообще нельзя было соваться. Собственно, туда и трудно было сунуться – Черта представляла собой барьер из заклинаний, которые сплела болотная нечисть. И попасть туда можно было только одним способом – если нечисть позволяла. Чаще всего она позволяла, если хотела поиграть, заманить и тем или иным способом употребить. Самыми безобидными были ксаны, которые завлекали в свои сети красивых парней, а потом подменяли совместными отпрысками деревенских детей. Чтобы ненароком не попасться, болота обходили за много миль. Там не водилось ни зверья, ни лесной нечисти – последние с болотной вообще были не в ладах. Эухении про болота рассказал Руфалдо – в один из вечеров, когда они с Максом и Чарли сидели у очага в огромном темном доме управляющего. Ей и Максу было тогда лет по восемь, и, как всякие дети в этом возрасте, они любили сказки пострашней. Эта, увы, пришла из реальности. У Руфалдо на болотах лет за тридцать до этого пропал брат. Искали его по всему лесу две недели. И хоть и боялись подходить к Черте, обошли ее всю вдоль и кругом. А потом брат пришел домой сам. С виду вроде бы невредимый, только словно бы и не живой, и оттенок лица зеленоватый. Не разговаривал, на имя не откликался, садился, когда сажали, поднимался, когда поднимали, и смотрел в одну точку, в доме - в сторону двери, в саду – в сторону леса. Целители, сколько их ни звали, только руками разводили. А через несколько недель брата зарубили соседи, решив по доброте душевной освободить деревню от возни с мертвяком. - Ритка, ну ты что! – воскликнула Эухения. – Возьми с собой хотя бы бабушку! - О, еще одна умная пришла мне нотации читать! – голос Риты зазвенел от ярости. - Все как с цепи сорвались. Когда вы уже глаза разуете?! В этом доме никто не умеет драться лучше меня и защищать себя, даже твоя мать. Уж прости, может, у нее и опыт дуэлей, но она все-таки не аврор. Единственный настоящий боевой маг среди вас я. И почему-то каждый считает своим долгом «позаботиться» именно обо мне. То вам годами плевать на то, что со мной происходит, а то спохватились. То мать семейства, то наш голубой святоша, а сейчас вы тут сдурели все! - Рита, - заговорил было Ромулу… Она обернулась к нему с яростно горящими глазами: - О да, «Дорогая, ты же умница, ты же понимаешь, что в одиночку в лес ходить опасно». Видишь, какой я заботливый, после того, как на целый год оставил тебя одну… После того, как за все годы брака ни разу по-настоящему не поинтересовался, как у тебя дела. И я тебя, дорогой муженек, кажется, ни разу не спрашивала, по каким борделям ты в своей Англии шляешься один! Тьфу! С этими словами она аппарировала. Соледад несколько мгновений смотрела на оставшееся пустое место, пренебрежительно фыркнула и ушла в дом. Ромулу сел на лавку. Вид у него был растерянный. Эухения присела рядом, а Полина Инесса устроилась на краю стола. Никто из них не решался заговорить. - Ее будто подменили, - сказала наконец Эухения. – Это наша Рита? - Нет, она права, - покачал головой Ромулу. – Я действительно сделал это. И я должен был думать головой. - О чем? - Я ее не люблю, вот в чем беда. - Ну и что?! Она тоже тебя не любит! - воскликнула Эухения. – Ой! – она прикрыла рот ладонью, посмотрела на Полину Инессу, потом на Ромулу, который странно сузил глаза. - Она вышла за тебя, потому что ты был похож на учителя, в которого она была влюблена, - объяснила Полина Инесса. - Аааа, - Ромулу выглядел глубоко шокированным. Он положил ладонь на лоб и медленно повторил: - Я похож на учителя, в которого она влюблена. - Вообще-то мы думали, ты знал, - сказала Полина Инесса. - Я знал, - согласился Ромулу. – Знал. Вид у него был ужасно несчастный. Эухения придвинулась и крепко-крепко обняла его. Полина Инесса, поднимая ладони c феечкой высоко перед собой, слезла со стола и ушла в замок. - Понимаешь, - сказал Ромулу, вздыхая и откидывая голову Эухении на плечо, - я был уверен, что она, когда пропадала, в библиотеке готовилась к тому, чтобы с бабушкой Мирой поймать этого зверя. А оказывается, она изучала там, как пробиваться через рубежи и защищаться от болотной нечисти. - Это ужасно, - пробормотала Эухения. - Нет, хуже всего, что она права. Она опытный аврор, такой, что нам и не снилось. Ее магия легче, чем мамина, это хорошо чувствуется. И что я должен сделать, как хороший муж? Я должен порадоваться за нее, за ее способности. Ты не видела, какая гордая она была, когда вернулась. И как архитектор я знаю, какая это огромная помогающая магия – фея, которую она принесла. И она дает дополнительную защиту замку. А нам это сейчас особенно нужно, когда нет драконов. Я должен гордиться и радоваться, что Рита делает то, что хочет. А я не могу. Мне страшно. Мне все время сейчас за нее страшно. - Она дурит. И никто не должен радоваться, если кто-то сошел с ума и решил совершить самоубийство особо хитрым способом, - возразила Эухения. – Мы бы прекрасно прожили и без этой помогающей магии. Наняли бы еще служанок, невелика беда. - Это все правда, но, понимаешь, что меня беспокоит – я не могу отличить настоящую опасность от моего страха опасности. А он сводит меня с ума. – Ромулу вскинул голову. – Я просыпаюсь ночами и думаю о том, что что-то с ней случится, если меня не будет рядом. И только я в этом виноват, - хмуро продолжил он, - потому что это из-за моего пренебрежения, кто бы что ни говорил. - Ерунда! – воскликнула Эухения упрямо. – Ты не можешь посадить ее в цветок, как фею. Даже если ты будешь ходить в лес с ней, нет никакой гарантии, что вас не убьют там обоих. - Гарантий нет. Ты права, - Ромулу слабо улыбнулся. – Я сам не могу понять, почему это так действует на меня. Мне кажется, это связано с той пещерой, но я не могу вспомнить. Пытаюсь – и не могу. - Ты же знаешь, что это дело безнадежное. Никто не вспоминает, - попыталась утешить его Эухения. - Нет, я почему-то уверен, что должен это сделать. Что всего важней это сделать. И пророчество… - А что пророчество? - Я тоже не могу перестать о нем думать… Оно меня доведет когда-нибудь. - Оно вообще какое-то странное. «Кто любит так, что медлит ход времен, Тот рушить жизнь любимых обречен». Ну, вот о чем это? Вообще непонятно. Ромулу только головой покачал. Она хотела еще с ним посидеть, но пришла Мартина и сказала, что Эухения ей нужна. Пришлось плестись в замок, но мысли то и дело возвращались к брату. На сердце было тревожно, и весь праздник Эухения только о Ромулу и думала, хотя Гжегож вдруг вздумал трогать ее ногой под столом. И все улыбался какой-то особенной торжествующей улыбкой, которой она у него никогда не видела. Как будто сделал что-то такое, в чем его никто не переплюнет. На их отношениях это пока не отразилось - после обеда он сразу куда-то смылся, и Эухения даже смутно не представляла, где он может быть. На всякий случай она связалась по камину с домом дедушки, но Алисия сказала, что сеньор Гжегож не приходил. Эухении было некогда искать его – ей нужно было идти вниз, Фернандо и Макс ждали ее, чтобы под шумок аппарировать в монастырь. Когда она спустилась, сквозь открытые окна первого этажа со двора доносились пьяные возгласы и смех – в честь возвращения в родовое гнездо барон выставил столько лучшего вина, что было бы странно, если бы хоть кто-то остался трезвым. Эухения на цыпочках прокралась по коридору, чтобы не потревожить мать, отдыхавшую с конца обеда в библиотеке, и хотела было уже выйти, как в последний момент ей пришло в голову, что лучше все-таки предупредить именно маму. Она сделала шаг в сторону библиотеки, положила руку на ручку приоткрытой двери и замерла. - Тебе не нужно беспокоиться об этом, Мария Инесса, - говорил Грегори, и в голосе его звучала всегдашняя мягкость. – Его прощение в руках божьих. Он за всеми присмотрит. - Но… - Тсс. Дай мне договорить. За Фелиппе можно тоже не переживать. Твой сын его теперь из рук не выпустит. Если же ты боишься, что он может навредить твоей семье, то выход, на мой взгляд, только один – приблизить его к себе. - Приблизить? – переспросила баронесса таким тоном, как будто предполагала, что могла ослышаться. - Именно. Приблизить и тем или иным способом вызнать, что ему нужно. Если окажется, что он невиновен, ты успокоишься, если окажется, что виновен, мы знаем, что с ним делать. Ты зельевар, и неужели ты не сваришь сыворотку правды? - Это действительно кажется разумным, - сказала Мария Инесса. И добавила таким тоном, как будто едва держалась на ногах: – Но мне ли говорить тебе, что моя последняя интрига не слишком удалась? Дослушать Эухения не успела. Макс заметил ее сквозь окно, на котором еще не было штор, и позвал. Она пошла к брату, гадая, кого же имели в виду мать и Грегори. Напрямую ведь спросишь вряд ли. С другой стороны, если мама захочет кого-то «приблизить», этот кто-то появится в доме, и таким образом все станет ясно. И этот кто-то связан или был связан с Фелиппе… Впрочем, она быстро забыла про этот разговор. В монастыре ее ждали вещи поинтереснее. Тем более Грегори собирался на какой-то торжественный прием в Мадрид, и никто не должен был им помешать. Монастырский двор выглядел совсем заброшенным. Он был весь завален ветками, должно быть, после недавней грозы, а у самого входа в жилое здание валялся мельничный жернов. Его даже пришлось отодвигать, чтобы открыть дверь. Откуда уж оно тут взялось… - Это защита от злых духов, - вдруг вспомнил Макс, когда они вошли внутрь и Эухения выудила из стенной ниши старый фонарь. С двух сторон в нем уже не было стекла, но внутри него по-прежнему парили бабочки, которые, стоило Эухении постучать пальцами по крышке, вспыхнули голубым мерцающим светом. Она подняла глаза, и увидела, что Фернандо как-то странно смотрит на Максима. Тот отвечал ему не менее странным, нечитаемым взглядом. - Ты уверен? – спросил Фернандо. - Да, производится обряд, чтоб мельница их перемолола, и к порогу дома, где они обитают, кладется мельничное колесо, - небрежно ответил Максима, но у Эухении возникло ощущение, что Фернандо спрашивал совсем не о том. - Злые духи в монастыре? – переспросила она. - Ну, кто-то же производил здесь черную магию, - усмехнулся Макс. За полчаса они, шаг за шагом, обошли весь второй этаж и даже сунулись на первый, во все службы, а затем и в церковь, внутри которой тоже были леса. Впрочем, она и в таком виде казалась величественной. Максима запустил плавающий Люмос вверх, к вырезанным в белом камне изображениям святых. - Здесь даже орган был, - с сожалением сказал он. – И ты бы видел алтарные ретабло! Не понимаю, зачем все это было раздалбывать… По-моему, они ничего тут не поменяли. И мне кажется, ее никогда не закончат. - Грегори говорил что-то про трещины после землетрясения, - вспомнила Эухения. – Они были в фундаменте, а из-за пустот в запечатанных пыточных подвалах здание начало разрушаться. Так что основной ремонт делается внизу. Но вот туда мы вряд ли попадем, если окажется, что нам туда. Все двери в подвалы надежно запечатаны. - Мне кажется, нам туда и не нужно… В ее воспоминаниях был солнечный свет, - пояснил Фернандо, поднимая ту самую палочку. - Как она вообще должна дать нам знать, что мы на месте? Она ведь может не захотеть? – спросила Эухения. - Дерево палочки сохраняет жизнь и характер, - улыбнулся Фернандо. – Эта была очень привязана к владельцу. И судя по всему, ее оттолкнули, когда совершили преступление. Ей больно и она ревнует, так что из ревности может рассказать нам, что случилось. Пожаловаться. - Почему ты работаешь в департаменте информации? – с подозрением спросил Макс. – Ты разбираешься в магии так, как никто в ней не разбирается. - Может быть, потому что информация – это и есть самая сильная магия? – заметил Фернандо. – И в ней я еще как раз не разобрался? Максима хмыкнул. Двигаясь мелкими шажками, они дошли до алтаря, когда Фернандо вдруг выругался. Эухения от испуга чуть не выронила фонарь, а бабочки от волнения быстро-быстро затрепетали крыльями и на несколько мгновений погасли. Макс посветил на пол – у ног Фернандо были лишь осколки статуи Пресвятой девы, чье безголовое туловище валялось в углу, под многочисленными слоями паутины. Зато в угол, к завешенному грубым полотнищем окну, скользнула голубая змейка. - Укусила? – перепугалась Эухения. - Не успела. - Дева Мария предохранила, - улыбнулся Макс. – Теперь ты просто обязан написать ретабло. - Начну прямо сейчас, - согласился Фернандо. Он задумался и через пару минут выдал: - Мне кажется, мы ищем совсем не там. То помещение было гораздо меньше, но это точно не келья. Они слишком тесные. И… - он опять задумался, - мне кажется, там должен быть витраж. Когда палочку уронили, она лежала на полу в красном отсвете, и ее это злило. - Витражные стекла? – Эухения и Макс переглянулись и кивнули друг другу. - Когда мы… - начали синхронно и засмеялись. - Ты, - сказал Макс. - Нет, ты давай, - она потянулась и поцеловала его в щеку. Он снес это как истинный кабальеро. - Когда мы играли в кладовке, - продолжил, - там в одном из ящиков были красные стекла. - Мы играли в красную луну, которая превращает всех в зомби, - пояснила Эухения. – И еще в кровавый закат. - И в казни египетские, - хихикнул Макс. - И кем ты был в египетских казнях? – хмыкнул Фернандо. - Мы по очереди. То он Моисеем, а я фараоном, а то наоборот. Фернандо пристально посмотрел на Максима: - Значит, ты тогда уже примерял на себя политические роли. Даже в неясном свете было видно, как Макс покраснел. Пораженная открытием, Эухения отпустила фонарь. Эти двое флиртовали! Или нет? Могла ли она ошибиться? Конечно, могла… - Так где же кладовка? – спросил Фернандо. - А нигде. Вход в нее давно уже заделали, - пояснил Макс. – То есть теоретически можно, конечно, найти лестницу и влезть снаружи, но… - он хмыкнул, оглядывая себя, - не мне. Так они и сделали в конце концов. Нашли лестницу – в келье, где хранился садовый инвентарь, и, втиснувшись в окно, которое изнутри было закрыто только досками, пролезли в кладовую. Максима остался караулить внизу. Первое, о чем Эухения подумала – пыльно. А еще влезть-то они влезли, тем более под окном был стол, но дальше и шагу нельзя было ступить – ноги и руки все время на что-то натыкались. - Эта мебель вашему падре очень дорога? – спросил Фернандо. - Эээ. Не знаю. Кажется, не очень. - Эванеско Максима. Ближайший шкаф вместе с нагроможденными поверх него коврами исчез, будто его и не было. Эухения присвистнула. - Да. Вот так, - кивнул Фернандо больше самому себе. – Но не советую повторять заклинание. Магии выжиратель тот еще. - Я знаю, - решила показать свою осведомленность Эухения. – Все разрушительные заклинания берут много магии. И их нелегко произносить. Фернандо промолчал, уничтожая очередной кусок завала. Он заметно нервничал, и несколько раз оглядывался на окно, и Эухении опять вспомнились его переглядывания с Максом… - Послушай, - вырвалось у нее, когда Фернандо обернулся к окну в очередной раз, - если что-то между тобой и Максом, то, клянусь, я… - Таааак! – Фернандо с размаху обрушил стол, который собирался отлевитировать куда-то в сторону, прямо на валяющийся в центре книжный шкаф, обдав Эухению щепками и пылью. - Прости, - сказала она, кляня себя за глупость. Неужели после Ромулу ей везде мерещится?.. – Я прошу прощения, - она чихнула, - если оскорбила тебя. Фернандо спрыгнул со стола на пол и теперь стоял посреди разгрома с высоко поднятой головой. - Ты меня не оскорбила, - сказал он. – Меня никогда не оскорбляют подобные вещи. Я только хотел сказать тебе, что ты все понимаешь неправильно. Между Максима и мной никогда и ничего быть не может. - Вот знаешь, сейчас ты говоришь прям как человек, который влюблен, но не может жениться из-за каких-то препятствий и собирается всю жизнь страдать. Эухения сама не знала, зачем говорит все это, но ее несло. Словно ее направляла невидимая сила, и невозможно было остановиться. Фернандо прикрыл лицо ладонью. - Чертовы Вильярдо, - сказал он со вздохом. – Глупо было забывать, что вы обладаете даром предвидения. - Так да или нет? – допытывалась Эухения. - Да, - сказал Фернандо. – И нет. И оставь меня в покое. - Хорошо. - Нет, не хорошо. Эухения, при всем моем уважении к тебе, ты ни черта не понимаешь, что происходит. И не лезь в это. - Я не понимаю, я согласна. Не лезу. Давай уже продолжим. Она отвернулась. Накатила жуткая обида, прям до слез. Фернандо, по сути, признал, что она права, но отвергал ее… вот почти как Гжегож. Она шмыгнула носом, стараясь быть как можно незаметнее, но скрыть слабость не удалось. - О боже ты мой, - обрушив очередной стол, Фернандо подошел к ней и вдруг прижал к себе. – Ну не плачь, пожалуйста, - сказал он. – Что мне сделать, чтобы ты перестала плакать, Эухения Победительница Вильярдо. - Я не знаю, - пробормотала она, - утыкаясь ему в плечо. - Ты ревнуешь, - сказал он. – И это хорошо. Потому что я тоже ревную тебя к твоему целителю. Нет, я не ревную. Я просто в бешенстве. Эухения отстранилась: - Но как же тогда? - Я же сказал, что ты ничего не понимаешь. - Так объясни же! – воскликнула Эухения. Фернандо тревожно оглянулся на окно и понизил голос до шепота: - Я никогда не смогу жениться. И иметь близость с кем-нибудь я тоже никогда не смогу. - Это проклятие? Обет? – уточнила Эухения. Фернандо не ответил, однако на слове «обет» он моргнул, а из окна лилось достаточно света, чтобы это разглядеть. - Но почему, если это обет? Ведь обеты как-то могут отменяться? - Нет, - Фернандо покачал головой. – И больше мы обсуждать это не будем. Он отвернулся и вновь принялся разгребать завалы. Эухения молча наблюдала, пока вся уцелевшая мебель не оказалась составленной друг на друга вдоль стен, а мелкий мусор уничтоженным. - Мне кажется, Грегори будет неприятно, - заметила она, когда Фернандо опустил палочку. - Возможно, - отозвался тот. – Но в данный момент я нахожусь здесь как уполномоченное лицо, - он на секунду вытащил из кармана и показал Эухении краешек свитка с министерской печатью, - и я вправе предпринимать все меры, необходимые для расследования. - То есть?.. Это что? – тупо спросила она. - Это то, что сейчас я здесь неофициально, но если я сочту нужным, то департамент расследований наитягчайших преступлений откроет дело. - Дело о чем? Этой палочке сотни лет! - Ей – сотни, - согласился Фернандо, - а преступлению гораздо меньше. – Он задержал руку с фонарем над столом, осветив источенное жучком распятие. - Подожди, так ты уверен, что это здесь? – догадалась Эухения. – Ты поэтому так все здесь разгребал. - Именно. Палочка стала дергаться в моем кармане, как только я оказался здесь. По моим ощущениям – ей хочется и быть здесь, и сбежать одновременно. Эухении, кажется, хотелось того же самого. А еще – провалиться сквозь землю и больше не видеть никого и никогда. Ни тем более Фернандо или Макса. Но Эухения была большой умницей. Поэтому она чихая пересекла комнату и спросила: - И что мне теперь делать? - Сейчас объясню, - кивнул Фернандо и поставил фонарь на стол.