Дар памяти

Альбус обнимал меня, потом отвел в спальню и, выдав «из старых запасов» зелье с утешающими снами на драконьей крови, заставил его выпить. Потом уложил меня и лег рядом. - У всех бывают неудачные годы, Северус, - мягко сказал он, привлекая меня к себе. Наверное, я должен был быть благодарен, но я был в таком состоянии, что даже не совсем понимал, что происходит. Во сне я шел по извилистому, тесному коридору с гаснущим факелом в руке и знал, что с какой-то из сторон вот-вот должна появиться дверь и что, по-хорошему, мне надо ее найти до того, как наступит полная темнота. Но надежды не сбылись. Факел погас, а дверь я так и не нашел. Так и потерялся где-то там, в нескончаемой коридорной глубине. Я был настолько неудачником, что даже утешающее зелье не могло сработать на мне должным образом! Проснулся я, конечно, снова один. С Альбусом мы примирились, но на следующий день моя злость стартовала с новой силой. Помона высказала сожаление, что больше не будет Люпина, и Альбус тут же подхватил это, вновь принявшись хвалить оборотня на все лады. К ним присоединилась Минерва. Филиус благоразумно промолчал. После того, как Минерва заикнулась: «Лучшего преподавателя мы не знали со времен моего прихода в Хогвартс», и посмотрела на меня с упреком, я не выдержал. - Что же, по-твоему, это стоит риска потерять одного-двух учеников в полнолуние? Преподаватель Люпин, может быть, имел самые добрые намерения, но готова ли ты на 100% поручиться за то, что оборотень Люпин никого не тронет? Готова ли ты поставить на это жизни своих учеников, Минерва? Она заткнулась, а я еще долго чувствовал на себе взгляд Альбуса. По-хорошему, за это тоже должен был отвечать он, но он, кажется, совершенно своей ответственности не чувствовал. Я злился на него, злился на Поттера, за то, что ему было столько позволено, сколько не позволялось никому, злился на Поттера, потому что он был любимчиком Альбуса, злился на остальных, поскольку никто не видел, насколько я прав, и что происходящее в один прекрасный момент не доведет нас до добра. Потом опять злился на Альбуса – оттого, что мои ожидания сбывались и он опять нашел способ отобрать у моего факультета очки. И в конце концов на Ромулу – за то, что бросил, за то, что посмел отвергнуть меня. За то, что врал мне и продолжал спать с женой, и за то, что ребенок от нелюбимой женщины оказался важней всего того, что он так любил во мне. Минутами я чувствовал себя так, словно у меня открыло шлюзы, и я весь состоял из этой хлынувшей через них лавы злости, бешенства и ненависти. Потом наступил наконец последний день. После отбытия учеников Альбус позвал меня к себе и рассказал о пророчестве, сделанным стрекозой. Прекрасно, слуга обрел свободу, а Темный Лорд воспрянет еще более великим и ужасным. Интересно, сколько всем нам и мне в частности осталось жить? Альбус между тем постучал по предмету, лежащему на столе, и я узнал в нем свою тетрадь по стихийной магии. - Это было очень разумно, Северус, - сказал он. Разумно? До меня дошло, что он экспроприировал тетрадь для того, чтобы изучить ее, и собирается вернуть Поттеру. Не доверял, значит. Мне не доверял! В принципе, я уже должен был понять все сразу, когда он не поверил мне, а пошел разговаривать с Блэком. А ведь Блэка я хотел поймать в том числе, чтобы подняться в глазах Альбуса. А он, оказывается, все знал. Знал, что Блэк невиновен, все это время знал и молчал. И если бы я стал убийцей, то только благодаря ему! Я отшатнулся, и, видно, у меня все было сейчас написано на лице. Альбус мгновенно вышел из-за стола. - Ты ничего не знаешь, Северус! Ты не имеешь права судить, - сказал он. - Неужели? – спросил я холодно. – Естественно, ни одна из мелких пешек не может судить о мотивах владельца шахмат. Но не рано ли вы, Альбус, возомнили себя равным богу? Я бросил на него полный презрения взгляд и вышел. Надо было собрать вещи и отправляться домой в Спиннерз-Энд. Что ж, моя жизнь в очередной раз сделала отвратительный финт. За этот год я, кажется, потерял больше, чем тогда, когда погибла Лили. Но у меня оставалась все та же цель. Меня ждало грядущее воскресение Темного Лорда, и партия, которую я, похоже, буду играть с подачи Альбуса безо всякой поддержки. Но это будет потом. Пока что я уползал зализывать раны сначала в свою привычную нору, а потом в дом над туннелем Мерлина. И странное дело, спускаясь в подземелья от директорской двери, я ощущал себя свободным – по крайней мере от Альбуса – и в какой-то мере, даже и от судьбы. В моих комнатах о моем отъезде напоминали только два чемодана с одеждой и настольными книгами. Моя домашняя лаборатория была ничем не хуже, да и если бы что-то мне понадобилось, я бы в любой момент мог заглянуть сюда. На столе валялся пергамент Ромулу. Я взял его в руку, не вполне понимая, что с ним делать. И вздрогнул, когда под моими пальцами начали проступать слова: «…такое ощущение, что либо я потерял, либо мимо меня прошло что-то важное, и я сейчас пишу в пустоту, надеясь, что кто-то меня услышит». Скомкав пергамент, я бросил его в камин и потянулся за летучим порохом. Чемоданы, так как некоторые книги нельзя было уменьшать, должны были доставить эльфы. Назавтра я обедал у Маршана – надо было выполнить обязательства и договориться об уроках с его дочерью. Однако Амелин-Эвель, малахольная барышня семнадцати лет, один вид которой вызывал жалость (взять хотя бы слишком большую голову на тонкой шее), неожиданно меня удивила. - Я уже больше не хочу быть зельеваром, - сказала она. – Я хотела быть похожей на приятельницу-зельевара, потому что ее все любили. Хотела понравится ее брату. А теперь просто хочу быть собой. Я буду учиться на медсестру. Хенрик смотрел на нее с обожанием, и она отвечала ему таким же взглядом. На секунду я позавидовал ему, но потом порадовался, что у меня нет таких слабых мест. После обеда, когда мы остались одни за кофе, он спросил, каковы мои познания в алхимии и что я думаю о философском камне. И читал ли я «Славу в веках» Гуттенберга, которая считается зашифрованным посланием о тайнике, где хранятся ингредиенты для создания камня. У Хенрика хранились неизвестные общественности варианты ее расшифровки. Вид у него был многозначительный, и мне не хотелось задумываться, почему он решил, что подобное меня увлечет. В конце концов, поскольку о моих поисках философского камня знал Рэнделл, можно было предположить, что Лорд высмеивал меня в обществе кого-то из моих коллег, а уж от этого коллеги посредством легиллименции информация попала к нашему бравому аврору. Смысла делать вид, что я не понимаю происходящего, я не видел. И смысла отказываться тоже. Лорд мог убить меня прямо по возвращении, но никто не мешал мне пользоваться своей жизнью сейчас. И никто не мешал мне заниматься любимым делом – узнавать новое. Я рассказал о своем увлечении философским камнем подробно, Маршан обещал мне показать рукописи и кое с кем познакомить. Потом он пригласил меня погостить в августе пару недель в его доме в Варшаве, и я согласился. К этому моменту я стал уже догадываться, какое это прекрасное состояние – когда тебе нечего терять. Третьего июля я переместился в домик над туннелем Мерлина и вел там непривычно-ленивое существование, потихоньку растрачивая ингредиенты, закупленные Ричардом, и проводя время за чтением книг и разговорами с Джейн и Берилл. Впрочем, с Берилл – в куда меньшей степени, потому что, даже будучи в отпуске, она все время пропадала где-то снаружи. Как ни странно, но Джейн становилось не хуже, а лучше. Хотя я и боялся, что это может быть тот самый всплеск активности, который бывает на последних стадиях смертельной болезни. Как бы то ни было, она выполняла предписания четко, но при этом болезнь будто игнорировала начисто. Ее неукротимость подействовала и на меня. Я считал, что возиться с ней станет для меня тяжкой обязанностью, но оказалось наоборот. Я чувствовал себя воспрявшим, хотя, к сожалению, и не «великим и ужасным», и с радостью придумывал что-то, что могло облегчить Джейн жизнь. Под сонными чарами я перемещал ее на носилки и переносил в обустроенную мной и Берилл беседку рядом с домом. Полностью скрытая от солнца и защищенная чарами от насекомых, Джейн тем не менее могла наслаждаться свежим воздухом. В один из вечеров, переправив ее домой и вернувшись в беседку за забытой книгой, я натолкнулся на Берилл. Вид у нее был торжествующий, а в руках она несла мешочек из коричневой кожи. - Пойдем, - сказала она. - Куда? – не понял я. - Пойдем, пойдем. Я просто хочу, чтобы ты это почувствовал, сюзерен. Я напомнил себе, что она не посмела бы причинить мне вред. Тотчас же, словно показывая, что не даст меня в обиду, примчался «фамильяр» и уселся на мое плечо, продирая его когтями. – Предатель, - засмеялась Берилл. Она повернулась и пошла в кухню, скорее всего, к туннелю. - Пойдем, - позвала она еще раз, и я поддался любопытству и направился за ней. После того как мы вышли из туннеля, вскоре стало ясно, что мы идем к озеру. Я вынул палочку: - Что ты хочешь мне показать? - Я приручила еще одного кельпи, - сказала она с гордостью. Значит, я не ошибся. - Водной нечисти, как я понимаю, ты не боишься? – спросил я. - Я уже давно здесь своя, - объяснила Берилл. – И они все равно к нам априори добрее. Магия Мерлина защищает тех, кто живет в этих местах. А вот магглам, если они сюда забредут, конечно, не повезет. Ну, или магам, попадающим сюда без сопровождения, - хмыкнула она. Да уж, я помнил. Мы пришли на самый берег. Озеро как озеро, лес вокруг, редкие птицы над водой и песок и валуны по краю. Берилл выбрала самый большой и удобный из них, оставив мне довольствоваться тем, что похуже, и велела ждать. Прошло около получаса. Солнце клонилось к закату. В траве у моих ног рыскали мелкие зверушки, но ничего примечательного не происходило. Внезапно похолодало и над озером застелился туман. Берилл сжала мою руку, показывая, что, мол, вот оно, и тут же отпустила. Туман, между тем, стал гуще и уже поднимался над озером клубами, в которых то тут, то там проступали очертания лошадиных морд. Берилл развязала мешочек и вынула из него уздечку, к которой был привязан кусок белой ткани, смутно мне знакомый. Потом встала и начала выпевать заклятие на неизвестном мне языке. От тумана отделился белый как молоко конь. У меня от восхищения пересохло во рту. Конь был великолепен. В его гриве, состоявшей, кажется, больше из тумана, чем из шерсти, переливались бриллиантами капли. Огромный черный глаз смотрел на меня совершенно осмысленно. Коротко ржанув и гордо стукнув копытом по камню, красавец направился сначала к Берилл, потом свернул в мою сторону и ткнулся мне в руку. Я с детства ненавидел быть верхом, без разницы, на чем, но сейчас не заметил, как оказался на кельпи. - Северус, нет! – крикнула Берилл, и я смутно вспомнил, что она держала в руках уздечку, а лоскут ткани был, кажется, остатками моей рубашки. А также, что кельпи подчиняют заклятием, эту самую уздечку накидывая. Однако я не ощущал никакой угрозы. Наоборот, я чувствовал какое-то родство между мной и кельпи, и это чувство становилось все глубже с каждой секундой. Когда Берилл заорала еще громче и попыталась вцепиться мне в ногу, чтобы стащить с коня, я вспомнил, что келпи приманивают особыми чарами и своей готовностью, но я был уверен, что здесь что-то другое. Я только крепче впился пальцами в гриву, ощущая нечто вроде потока, идущего от меня к демону, и от него ко мне. Все правильно – вода была моей стихией и она не могла принести мне вред. В следующие мгновения, однако, я перестал так думать. Конь мотнул боками, отбрасывая Берилл, и, стартанув с берега, прыжком ломанулся в озеро. Я мигом погрузился в воду по самые уши, а в следующий заход очутился в ней с головой. Кельпи, между тем, плыл под ней, словно так и надо было. Я разжал руки и попытался отцепиться от него, но не тут-то было – на уроках по волшебным тварям нам рассказывали, что всадники кельпи прилипают к его спине. Я начал захлебываться и тут наконец мы вынырнули на поверхность. Кельпи помчался над ней гигантскими скачками, едва задевая копытами воду. Сквозь свист ветра и шум в ушах я слышал отчаянно заклинающий демона голос Берилл. Где-то тут же с криками, отчаявшись угнаться за кельпи, летал феникс. Но красавчик-конь вовсе не собирался возвращаться. Он принялся нырять, окуная меня, теперь уже на краткие мгновения и снова выпрыгивая. В конце концов я приладился к этому странному ритму и вдруг понял, что он словно разгонялся, набирал энергию, чтобы каждый раз подниматься все выше и все дольше задерживаться над водой. И когда в очередной раз он взлетел не только над озером, но и над лесом, а навстречу нам понеслись осыпающиеся звезды, я понял, что имела в виду Берилл. И да, черт возьми, я почувствовал это. Я чувствовал это – скорость, поток, силу, и каково это быть – пусть и ненадолго - хозяином вселенной. А еще в этот момент я очень хорошо чувствовал другое – не обязательно чувствовать взаимность, не обязательно чувствовать, что тебя приняли, не обязательно быть с кем-то, чтобы быть живым.