Дар памяти

POV Северуса, 4 февраля 1994 года. Прислушиваться при имени Поттера - уже рефлекс. Среди голосов, которые раздаются за моей спиной, пока я торопливо иду по коридору от библиотеки, без труда узнается сердитая Брокльхерст. - Хорошо, что мы не дружили в прошлом году! Иначе бы я тебе выдала свой приз за тупость, если бы ты при мне назвал его наследником Слизерина! - А что мы должны были думать?! Ну сама посуди! Как он мог просто так победить Сама-Знаешь-Кого, если у него не было каких-то особых сил?!! Конечно, когда на Грейнджер напали, уже стало ясно, - а это оправдывается Макмиллан. - Темных магов побеждают не только темной магией! Вот Дамблдор - светлый маг, победил Гриндевальда. А светлый ли? Я усмехаюсь. Что мы на самом деле знаем об Альбусе? Голоса отстают, и я ненадолго ухожу в свои мысли, но когда стою, ожидая лестницу, ученики нагоняют меня. – Вам бы, мальчишкам, только в войну играть! Вы на самом деле не понимаете, что это такое!!! – голос Брокльхерст срывается до тоненького вскрика. Затем становится спокойным и высокомерным, будто она цитирует кого-то: - Воспоминания о собственном героизме и походы на кладбище никогда не заменят погибших родственников. - Опять ты со своей герцогиней! - с досадой говорит Макмиллан. Они подходят вплотную ко мне и приглушают голоса. Лестница никак не доберется до нас. Брокльхерст за моей спиной опять теряет терпение и начинает говорить громко: - Я считаю, что она совершенно права! «Война – это всегда выбор: победить или прекратить войну, – вновь цитирует она. - Вы можете побеждать противника любыми средствами, но помните, что следующие поколения будут учиться у вас. И если ваши методы недостаточно гуманны для того, чтобы спасти ваши собственные души, то очевидно, ваша цель – лишь временное перемирие, которое неизменно будет нарушено». На секунду у меня появляется ощущение, что она говорит это для меня, надеясь произвести впечатление своей взрослостью. Ну-ну. Перехожу на первую ступеньку наконец-то прибывшей лестницы. Они, конечно, идут за мной. - Великая женщина, - говорит Брокльхерст. - Она тебе нравится, потому что она герцогиня, а тебе нравятся все люди с титулами! Ты даже Малфоя защищаешь, - видимо, вспомнив, за кем они идут, Макмиллан вновь понижает голос, но здесь – как в колодце, все равно все слышно. - Я Малфоя защищаю, потому что он умный, и мне жалко, что он не в Рэйвенкло, - возражает она негромко, когда мы переходим по коридору до следующей лестницы. – А герцогиня мне нравится, потому что она прекрасный зельевар, и написала книгу «Домашние зелья». Это самая лучшая книга для домохозяек по зельеварению. Что еще за герцогиня с книгами про домохозяек и одновременно про войну? Когда я перехожу на следующую лестницу, мне наконец удается сформулировать мое ощущение от Брокльхерст – раздражение. Рэйвенкло, напоминаю я себе. Место, где много таких, как Грейнджер. - Может, она и умная, и пишет про гуманные методы, - немного брезгливо бросает Макмиллан, - и была на нашей стороне против Гриндевальда, только, как ни крути, она все равно предательница, ведь она предавала тех, с кем работала. Не люблю шпионов! - Я их тоже не люблю, - соглашается Брокльхерст. Они, наконец, сворачивают в коридор на третьем этаже. – Но, может быть, ее просто заставили. В конце концов, ее муж… - доносится до меня напоследок. Я останавливаюсь перед лестницей, готовой отправить меня вниз. Вокруг никого нет, лишь за спиной о чем-то своем перешептываются хогвартские портреты. На несколько мгновений кладу руки на перила галереи и прикрываю глаза. Это всего лишь Хаффлпафф, напоминаю я себе. Всего лишь третий курс Хаффлпаффа, что он на самом деле может знать о войне? Никаких понятий о стратегии или тактике, и о том, что войну выигрывают не те, кто рвется в бой, а именно те, кто обдумывает ее в кабинетах. И что информация, которую поставляет шпион и предатель – самое ценное оружие, которое только может использоваться в этой войне. Усмехаюсь. Ты сам все знаешь о себе, Северус. Ты мог бы тысячи раз оправдывать себя, прикрываясь своей нужностью и великими целями, ради которых живешь. Но однажды, на тысячу первый, ты все-таки наберешься смелости и признаешься себе, что этот хаффлпаффец и третьекурсник не так уж неправ. -------------------------------------- Даже не знаю, почему на этот раз я беру с собой чай. Пытаюсь подсластить пилюлю? Кому из нас? - Потрясающий аромат, - говорит Ромулу, присаживаясь на драный подлокотник. – Что ты сюда добавил? - Одна из разновидностей вереска. Если его добавить больше, то хорошо успокаивает. – Ага, и внимание рассеивает тоже. Только, по счастью, мало кто знает об этом его свойстве, да и растет змеиный вереск в двух местах – у озера Лох-Шил, где Альбус прятал меня, и в той деревне, где летом живет МакГонагалл. Она-то и привозит мне его после каникул. - Значит, ты еще и специалист по травам. - В каком-то смысле, да. Он в переднике в цветочек и в смешной косынке, открывающей его красивый лоб, а с кухни доносится запах жареных котлет. - Знаешь, я тебя ждал сегодня, - говорит он, срываясь с места и кружа по комнате. На этот раз здесь куда чище, чем в прошлый раз, на книжном шкафу даже пыли нет. В вазе на столе стоит одинокая, чуть подвядшая роза. Для жены? - Вот как? Он застывает у шкафа и смотрит куда-то в сторону спальни: - Меня мало кто навещает. То есть я сказал всем оставить меня на время работы над домом в покое. Просто с тобой – другое дело. Ты – единственный, с кем я не чувствую себя обязанным быть кем-то еще. Кто ничего от меня не ждет. Ты – просто есть. Я просто есть, соглашаюсь мысленно. В последний раз. - И я просто есть. И когда ты приходишь, я чувствую, что то, что я живу, как хочу – это правильно. Я понимаю, что Эдинбург так далеко от Лондона, а тебе еще и до Эдинбурга три часа ехать. И все-таки жду. Каждый день теперь с утра проверяю, хватит ли у меня продуктов на двоих. - Неужели в твоей жизни так много осуждения, что тебе требуется подтверждение того, что ты живешь правильно, от кого-то, вроде меня? Он задумывается, рассеянно расколупывая ногтем полку. – Ты – не кто-то вроде, а самодостаточный умный серьезный взрослый человек. Я фыркаю. - К тому же ты – настоящий. В тебе нет ни капли притворства, - горячо говорит он вдруг. С трудом подавляю желание расхохотаться. И еще – грусть? Сочувствие? Что-то сжимается внутри, когда я думаю о том, что этот восторженный идиот, не разбирающийся в людях, останется с жизнью один на один. Глупости! У меня уже есть один… объект для присмотра. А с Ромулу мы могли вообще не встретиться. И все же – память пролистывает картинки: подворотню, стычку с Эрнесто, рассказ Ромулу про то, как они откуда-то убегали с сестрой. Усилием воли вытряхиваю себя в настоящее. Никакой жалости, нет, нет! - Они не делают этого специально, конечно, - продолжает, между тем, он. - И я не так уж уверен, что они неправы. Нельзя сказать, что семейные традиции – это что-то не нужное. Иначе все бы жили вразброд, и ни у кого бы не было нормального детства. Потом, религиозные традиции… Хоть ты и не любишь священников, но это то, что помогает выстоять, в чем можно найти опору. - В церкви? - Жаль, что ты не знаешь моего крестного. Уверен, ты бы изменил свое мнение о священниках. Он – из тех людей, которые кажутся совершенно отличными от простых смертных, - на смуглом лице Ромулу расцветает счастливая улыбка, - и понимают все куда глубже. Я бы хотел вас познакомить. Он сейчас часто бывает в Англии, и иногда заходит за мной в обед. - Нет уж, уволь меня, - сухо говорю я. - Только душеспасительных бесед мне не хватало! - У меня для этого и Альбус есть. Был… На секунду я забываю, что говорю с Ромулу в последний раз, и что он вообще меня не вспомнит. Впрочем, я не представляю, как стал бы вести себя по-другому. Есть ли что-то, что я хочу сделать, зная, что этот человек забудет меня? Уверен, что нет. Он улыбается: - Упрямец. Пойду еду посмотрю. После ужина он спрашивает меня, как я отношусь к игре на фортепьяно. Я приподнимаю бровь: - Хочешь пригласить на концерт? Он смеется: – Мне нужно зайти к соседке цветы полить, а то я забуду потом. У нее шикарный рояль, я бы хотел тебе сыграть. Когда еще представится случай? Я пожимаю плечами. - Пойдем, - решительно говорит он, поднимаясь и бросая на стол салфетку. – Я должен тебе сыграть. Не могу сказать, что я этому рад, но, так уж и быть – сегодня ему можно все. Я и к профессиональной игре равнодушен, а уж любительскую слушать и вовсе не хочется – такое я терпел только от Лили. К одиннадцати годам для своего возраста она освоила инструмент вполне прилично, и все же я сидел рядом с ней только потому, что она была очень счастлива, когда играла. Ну и потому, что она говорила, что играет для меня. В Хогвартсе в одном из пустых классов тоже было пианино, но заниматься ей стало некогда, и последний раз я слышал ее лет в тринадцать. В квартире этажом ниже царят тишина, чистота и абсолютная пустота. В огромной комнате нет ничего, кроме белого рояля, красно-коричневого ковра на полу и нескольких фарфоровых ваз, в которые высажены газонные цветы. Ромулу задергивает кремовые шторы. - У нас в поместье был «Стейнвей», - говорит он. – Настройщик из соседней деревни лечился бесплатно у папы, и настраивал его. Когда нам пришлось переехать, мы даже пианино позволить себе не могли. И тогда крестный купил дорогой рояль, и поставил его в своих комнатах в монастыре. Не такой дорогой, как «Стейнвей», конечно, но он знал, что мама ни за что не примет такой дорогой подарок. А так – я мог приходить к нему играть хоть каждый день. И мое обучение он оплачивал тоже. Ромулу поднимает крышку, усаживается. - Давно не скандалил с соседями? – спрашиваю я. Почему-то мне не хочется, чтобы он играл. Не хочется… разочаровываться? - Здесь совершенная звукоизоляция, - смеется он. – Какой твой любимый месяц? Я задумываюсь. Не то, чтобы мне не все равно, но… - Июль, - говорю я уверенно. - Каникулы? Исследования? – улыбается Ромулу. - Да, что-то в этом духе, - я выбираю позицию в простенке между окнами и складываю руки на груди. - Значит, июль, - его пальцы ложатся на клавиши, лицо вдруг становится серьезным. В следующие несколько минут я забываю обо всем. Это… невероятно. Немыслимо. Никто не может так играть! Если бы я действительно верил в Бога, я бы, пожалуй, сказал «божественно», потому что на земле, ни на маггловской, ни на магической, такой совершенной музыки быть не может. Длинные тонкие смуглые пальцы бегают по клавишам, и я не могу оторвать от них глаз. Если бы я не был волшебником, и понятие чуда не приелось бы мне давным-давно, я бы, пожалуй, сказал, что чудо – это вот здесь, сейчас. В этих звуках, которые, кажется, растворяют меня так, что я перестаю ощущать, что вообще существую. Когда музыка обрывается, я даже не сразу понимаю, что произошло, и почему он остановился так быстро. – Это июль, - говорит Ромулу. – Русского композитора Чайковского. – Его глаза закрыты. Он, что, так и играл? - Это апрель, - его руки возвращаются к клавишам. Теперь я следую взглядом за его лицом: оно словно светится, и все его выражение кажется нездешним, длинные ресницы чуть подрагивают. Потом я уже ничего не вижу, музыка уводит меня куда-то, где слишком хорошо, чтобы это описывать и вообще осознавать, и я возвращаюсь в комнату, только когда слышу растерянный, дрожащий голос: - Тебе нравится? - Да, - говорю я тихо. Сейчас меня вряд ли хватит на что-то большее, чем это «да». - Правда? Он сидит, опустив руки на колени, со странным, опустошенным, выражением лица, и я вдруг понимаю, насколько он открыт и уязвим сейчас. - Ромулу. - Да? Я подхожу к нему, рывком поднимаю с табурета и обнимаю. Стискиваю. Прижимаю к себе так крепко, что, кажется, чувствую каждое его ребро. Кого ты хочешь защитить, придурок? Как будто у тебя есть шанс защитить!.. И я вдруг чувствую закипающую во мне злость. На этого Бога – бесполезную выдумку магглов, на себя за собственную непроходимую тупость, которая погубила не одну только мою жизнь, на Альбуса, когда-то лишившего меня права вторичного выбора, на судьбу, которая сделала меня безвольной игрушкой двух самых могущественных магов современности. Что бы я не отдал сейчас, в эту минуту, за то, чтобы хоть немного пожить спокойной, нормальной жизнью, рядом с этим мальчиком, в этих простых маггловских радостях. Чтобы мне не нужно было отрекаться от того светлого, что еще может в ней быть, и стирать память тому, с кем я вдруг осмелился дружить. - Северус? - Да? Ромулу выскальзывает из моих объятий и возвращается к роялю. – Жаль, что тебе скоро уезжать, и у нас так мало времени, - говорит он. – Вот эта моя самая любимая. Une vie d’amour*. Ты не возражаешь, если я спою тебе? - Нет, - кажется, сейчас я готов принять от него все, что угодно. Но когда он начинает петь на французском, я вздрагиваю. Это так… чисто, так красиво, и так удивительно подходит к его голосу с неправильным «р». Никогда не испытывал тяги к любовным песням, но Ромулу нельзя не слушать. Кажется, я пересмотрю свои взгляды на музыку и на домашние концерты, с усмешкой думаю я, когда он заканчивает. - Понравилось? - Ты же знаешь, что да, зачем спрашивать? – говорю я невпопад. - Ты знаешь французский? - Достаточно, чтобы понять. - Больше всего я люблю последние строчки. - Он закрывает глаза и начинает читать песню как стихи. А я смотрю на него, пытаясь впитать в себя, запомнить каждую мелочь: крошечную родинку около левого уха, шрам на правой руке между большим и указательным пальцами, немного неправильную, словно переломанную правую бровь… Des aubes en fleurs Aux crépuscules gris Tout va, tout meurt Mais la flamme survit Dans la chaleur D'un immortel été D'un éternel été Une vie d'amour Une vie pour s'aimer Aveuglément Jusqu'au souffle dernier Bon an mal an Mon amour T'aimer encore Et toujours Закончив, он какое-то время смотрит в пустоту. – Это из фильма «Тегеран-43». Ну, знаешь, про войну? Я мотаю головой. - Мне он не понравился, - Ромулу улыбается. – Ну, ты знаешь, я люблю фильмы с хорошим концом. Там они влюбились друг в друга, но у них ничего не получилось из-за войны, и они потом всю жизнь друг друга искали, а когда нашли, уже в старости, то ее убили у него на глазах. Но эти строчки Jusqu'au souffle dernier Bon an mal an меня… - он замирает, словно проглатывая ком в горле. - Я бы спел что-нибудь веселое, я много всего знаю, да что-то не поется. На секунду у меня мелькает мысль, что это он прощается со мной, а не я с ним. Как будто чувствует что-то. Он погружается в свои мысли, а я - в свои. Наверное, мы молчим минут двадцать. Это не тяжелое молчание, совсем нет, я бы, кажется, молчал с ним целую вечность. Но я не могу не думать о том, что это мои последние минуты с ним. И я… не думал, что расставаться с ним будет так… трудно. Всего лишь маггл, напоминаю я себе. Северус, ты видишь его пятый раз в жизни. Мальчишка, который ничем не лучше Поттера… Но в это уже давно не верится. А особенно сейчас. Как, черт возьми, как ты умудрился так привязать меня к себе за какие-то пять встреч?!! Так, что я готов забыться и забыть свои обязанности, свои долги, все, чем я жил столько лет… Я мог бы стереть ему память и дома, но я оттягиваю и оттягиваю неизбежное. Смеюсь над собой. Презираю себя, тешащего свое ненасытное эго иллюзией, что есть еще возможность что-то переиграть. После того, как мы последний раз вместе пьем кофе, я веду его в наш парк. Мы молча бредем по аллее, небо затянуто тучами и половина фонарей не горит. У меня в голове вертится ассоциация с последней прогулкой осужденных перед поцелуем дементора. - Ты какой-то мрачный сегодня, - наконец, решается заговорить Ромулу, когда мы подходим к статуе, у которой сидели несколько дней назад. – Что-то случилось? - Нет, ничего, - отвечаю я. Но он вдруг быстро заходит вперед и становится напротив, тревожно заглядывая мне в лицо. Я мотаю головой и делаю шаг к нему. Беру за локти и смотрю в эти темные блестящие и сейчас какие-то неправдоподобно огромные глаза, и говорю самому себе, что должен, должен стереть ему память. Не обязательно пользоваться заклинаниями, которые я узнал от Слагхорна, даже для сильного волшебника хватило бы моего простого Обливиэйта. Я должен, должен… Но вместо этого я вдруг делаю что-то совершенно другое. Наклоняюсь к Ромулу и целую его. В губы. Мой язык проникает в полуоткрытый рот, пробуя его собственный вкус, смешанный со вкусом только что выпитого кофе. Должно быть, от неожиданности он на секунду отвечает мне, его тело вздрагивает в моих руках. А потом – потом все происходит, как и должно. Ромулу отталкивает меня. В его лице – обида, гнев и такое неверие, что и я чувствую себя потрясенным. Если я вообще способен что-либо испытывать теперь. - Ты.. Ты… - в его голосе – ни возмущения, ни ярости, он заполнен болью. Его шатает, как пьяного, и я вовремя подставляю руки, чтобы он не упал. Он выпутывается из них, с выражением полного отчаяния на лице кивает головой, поворачивается и уходит по аллее. Я медленно, с трудом переставляя ноги, добредаю до лавки, падаю на нее и смеюсь. Вот и все. Не надо никакого Обливиэйта. Предательство – лучший Обливиэйт. ------------------- * Песня Шарля Азнавура Une vie d'amour Вечная любовь, Que l'on s'était jurée В которой мы поклялись Et que le temps a désarticulée И которую время разрушило Jour après jour День за днем Blesse mes pensées Ранит мои мысли Tant des mots d'amour Столько слов любви En nos cœurs étouffés В сердцах, задыхающихся Dans un sanglot От рыданий l'espace d'un baiser В момент поцелуя, Sont restés sourds Остались невысказанными. à tout, mais n'ont rien changé И ничего не изменилось. Car un au revoir Но поскольку «До свидания» Ne peut être un adieu Не может быть «Прощай» Et fou d'espoir Обезумевший от надежды Je m'en remets à Dieu Я обращаюсь к Богу Pour te revoir Чтобы еще увидеть тебя Et te parler encore Еще поговорить с тобой Et te jurer encore И поклясться снова. Une vie d'amour Вечная жизнь любви Remplie de rires clairs Наполненная чистым смехом Un seul chemin Единственная дорога Déchirant nos enfers Ведущая сквозь ад Allant plus loin Ведущая дальше Que la nuit Чем самая темная ночь La nuit des nuits Une vie d'amour Вечная любовь, Que l'on s'était jurée В которой мы поклялись, Et que le temps a désarticulée И которую время разрушило Jour après jour День за днем, Blesse mes pensées Ранит мои мысли. Tant des mots d'amour Столько слов любви, Que nos cœurs ont criés Что выкрикнули наши сердца, De mots tremblés, Слов, что дрожат, de larmes soulignées Подчеркнутые слезами, Dernier recours Последний шанс De joies désaharmonisées Обрести гармонию. Des aubes en fleurs Цветные рассветы Aux crépuscules gris В серых сумерках Tout va, tout meurt Все проходит, все умирает Mais la flamme survit Но пламя выживает Dans la chaleur В жаре D'un immortel été Бессмертного лета D'un éternel été Вечного лета Une vie d'amour Вечная любовь Une vie pour s'aimer Жизнь, чтобы любить Aveuglément Слепо Jusqu'au souffle dernier До последнего вздоха Bon an mal an В печали и в радости Mon amour Моя любовь T'aimer encore Любить тебя еще сильнее Et toujours Всегда.