Дар памяти

5 февраля 1994 года Пол каменный, выстывший, мантия сбилась после многочасового стояния на коленях, и ноги сводит судорогой, но он слишком погружен в свои мысли, чтобы по-настоящему заметить это. Где-то далеко, на редколесье, воют волки, и над часовней высоко в небе тает луна, словно отчаявшись сравниться с затерянными в глубоком мраке, но от того еще более яркими огнями Толедо. Упираясь руками в холодные плиты, он перебирает воспоминания. …Июньское солнце, бьющее в витражные стекла, рисует на полу разноцветные квадраты. Сквозь полуоткрытое окно доносятся привычные звуки монастырских служб. Деревянный Христос, распятый на стене, почти исчез за корзинами цветов, украшающих малый молитвенный зал в честь дня Иоанна Крестителя. Худенький мальчик лет десяти стоит на коленях на скамье и дрожит от ужаса, уткнувшись голым животом в край массивного каменного стола. Мужчина лет шестидесяти в праздничном облачении епископа скользит руками по спине и ниже: – Господь заповедал нам рай на земле, мой мальчик. Я покажу тебе его. У мужчины - красивое лицо с тонкими бровями вразлет, длинные каштановые пряди с проседью, теплый бархатный голос и сильные пальцы. От него исходит запах розовой воды, в который вкрадываются нотки ладана. – Только дураки ищут утешение на небесах, мой мальчик. В то время как избранные знают, что им можно насладиться здесь. Прикосновение холодного перстня обжигает кожу. Но пальцы становятся все настойчивее, и это так приятно. Никто и никогда не прикасался к нему, даже мама. И когда рука исчезает со спины, мальчик подается назад. Мужчина смеется и другой рукой прижимает мальчишку к себе, ласково водит ею по груди, впалому животу. – Святые небеса! Да ты куда более развращен, чем я думал! Кто бы мог подумать, что сын нашего безгрешного настоятеля окажется такой шлюшкой?! От руки на груди хорошо, от слов – нестерпимо горько, и он начинает вырываться, но снова сдается от легких поцелуев в макушку и ласкового: - Ну что ты, мой мальчик?! Я же просто пошутил. А потом его неожиданно отстраняют - так резко, что он вскрикивает и вцепляется в отталкивающую его руку, чтобы не упасть. Но поздно, уже слишком поздно, потому что голос отца, полный холодной ярости, произносит: - Авада Кедавра! И мальчик, и мужчина, так и не расцепившие объятия, оба падают, падают в темноту... Воспоминания жгут хуже каленого железа. Они не оставили следов на теле, но с души он не смоет их никогда. Содрогаясь от рыданий, он опускается на пол всем своим измученным телом: - Господи, за какие прегрешения ты оставил меня? За что ты оставил меня, Господи? За что?!! -------------------- Ночь на пятое февраля в доме семьи Вильярдо де Ведья-и-Медоре в Толедо мало чем отличалась от всех прочих. В крайней комнате левого крыла, прижимая к себе сопящего сына, плакала во сне Соледад, в соседней постанывала от удовольствия, сжимая рукою грудь, Вероника Алехандра. Внизу, на диване в своем кабинете лежала с открытыми глазами Мария Инесса, за стенкой от нее Хуан Антонио, хмурясь, закусывал кончик пера и, пачкая губы красными чернилами, сосредоточенно правил министерский доклад. В покоях правого крыла, молотя по постели руками и ногами и поминутно меняя цвет волос, Рита догоняла опасного преступника, Полина Инесса то и дело вскрикивала, просматривая очередной кошмар, Эухения Виктория, приподнявшись на локте, разглядывала спящую сестру и дышала ровно и тихо, так, как будто боялась, что ее услышат. И все же кое-что было не так, как обычно. Например, в холле, в резном деревянном кресле у камина сидел Ромулу и, вцепившись руками в жесткие подлокотники, больными глазами смотрел в огонь. В комнате служанок измучившаяся от бессонницы Мартина рыдала в подушку, которой безуспешно пыталась заглушить богатырский храп худенькой горничной Марии Луисы. Никто из обитателей дома Вильярдо, однако, не видел и не слышал, как в тот момент, когда ходики в столовой пробили два часа ночи, в спальне этажом выше Эухения Виктория достала из-под подушки палочку, набросила на дверь заглушающие и запирающие заклятья, навела на сестру сонные чары и, повернув ее к себе лицом, произнесла холодное «Легиллименс!». Через сорок минут она вынырнула из памяти Полины Инессы так резко, что стукнулась затылком о стену, едва прикрытую ветхим гобеленом. Зажав себе рот левой рукой, Эухения Виктория в испуге посмотрела на сестру. Под чарами и после вмешательства в разум Полина Инесса спала еще беспокойнее, чем прежде, с силой стискивая край одеяла и выдыхая нервно и хрипло, словно собиралась вот-вот последовать в мир иной. Эухения Виктория закрыла глаза. Она не знала, где взять мужество, чтобы вернуться в память сестры. То, что она нашла там, было чудовищно, непоправимо… Каждое из видений Полины Инессы длилось не больше нескольких секунд, но смысл их был достаточно ясен. Пройдет десять-пятнадцать лет, и они все умрут. Из Вильярдо не останется никого. Только, быть может, одна Эухения. Своей собственной смерти в голове у Полины Инессы она, по крайней мере, не увидела. Впрочем, кажется, и смерти Хуана Антонио тоже. Однако, возможно, это еще не все. Сжав палочку так сильно, словно это было последнее средство к спасению, Эухения Виктория заставила себя произнести «Легиллименс» еще раз. Полина Инесса владела окклюменцией не слишком хорошо, да и, возможно, необходимости защищаться во сне не видела, и следующие часы Эухения легко препарировала ее разум слой за слоем, сортируя воспоминания, видения и немногочисленные фантазии. Последние касались либо Бернардо, либо творчества. В них не было ни секса, ни амбициозности, всего лишь тихие радости, и Эухения быстро перешла к остальному. В воспоминаниях она нашла только два интересных момента: торопливые пересказы собственных видений и снов про человека, сражавшегося с трехголовой собакой, и сцену, как Полина Инесса подглядывала за тем, как Хуан Антонио целовался с Мартиной. Последнее заставило Эухению Викторию крепко сжать зубы и еще крепче - палочку. У нее уже не раз возникали подозрения, что кузен нашел ей замену: когда тот приходил наверх, она пыталась проникнуть в его сознание без палочки и невербально, и ей удавалось рассмотреть обрывки воспоминаний, в которых всегда фигурировала итальянка. Эухения Виктория не тешила себя иллюзиями относительно своей привлекательности, возможно, она даже вообще не могла думать о замужестве, или о каких-либо мужчинах после той ночи на ферме, но осознание, что ее отвергли, отозвалось неожиданно остро. Переживать, однако, в данную минуту было некогда. Вновь заставив себя вернуться в разум сестры, она перелистнула сцену поцелуя и перешла к видениям. Ромулу и Грегори в огне пожара на драконьей ферме… Мама, падающая на колени в холле незнакомого дома… Эрнесто, в грудь которому летит Авада… Отец, делающий себе смертельную инъекцию… Сама Полина Инесса, скрючившаяся на полу какой-то хибары… …Могилы Риты, Соледад, Берилл, Фелиппе, дата смерти на всех надгробьях одна и та же – 2 мая 1998 года, кладбище на холме, внизу – озеро, долина небывалой красоты, какая-то совсем не испанская природа. Эухения идет по тропинке, мантия зеленого шелка стелется по земле. Худой черноволосый парень, сидящий на белой мраморной плите у самого края, поднимается ей навстречу. Разбитые очки сидят на переносице криво и как-то совсем неуместно в противовес его стильному пиджаку. Эухения Виктория снимает их. У парня – зеленые глаза и густые брови. Недовольно щурясь, он, ни слова не говоря, отбирает у нее очки и чинит их невербальным Репаро. Плечом к плечу они встают у края обрыва и смотрят на озеро… …Эухения Виктория в церкви, в белом подвенечном платье, вместо черного, традиционного для всех Вильярдо. Церковь незнакомая, светлая и большая, и явно не католическая. В прическе нет пейнеты*, а голова не покрыта мантильей. У Хуана Антонио по всей голове - седина, от левого уха вниз по шее тянется шрам, исчезающий под кружевным воротником. Он произносит слова клятвы на английском. На потемневших от времени скамьях сидят гости. Справа - Полина Инесса с бородатым мужчиной, похожим скорее на разбойника, чем на порядочного сеньора, и тот самый парень с кладбища со скромным букетом. Рядом с ним – красивая, еще не старая женщина в черном. Ближе к проходу - темнокожий лысый волшебник лет сорока, в его ухе огромная серьга. На левой скамье – красивый мужчина с длинными платиновыми волосами и тростью на коленях и похожий на него сероглазый юноша в хорошем костюме. Рядом с ним – темноволосая девушка. Юноша беспрестанно ерзает, искоса поглядывая то на родственника, то на лысого. Очкарик тоже нервничает. Лишь темнокожий сидит расслабленно, скорее даже нагло, ухмыляясь и явно ощущая себя хозяином положения… …В руках Эухении бокал – донышко обвивает серебристая змейка. На камине перед ней - колдография какого-то озера. За ней стоит резная шкатулка, и Эухения трогает пальцем крышку, обегает по кругу арабский орнамент. На зеленом диване позади нее под пледом спит тот самый черноволосый парень, очки лежат на низеньком столике. Губы даже во сне решительно сжаты, вихры падают на лоб… Кажется, под ними какой-то шрам… Это видение было последним. Эухения Виктория вынырнула из разума Полины Инессы, чувствуя, как от напряжения сводит руку, и дыша так тяжело, как будто только что пробежала пару миль. Невозможно! Этого. Не может. Быть. Нет, нет, это всего лишь те же нелепые фантазии ее старшей сестры. Но откуда же тогда свадьба? И откуда у нее самой, Эухении Виктории, странное чувство, что она уже все это видела. Видела сама. Она знает этих людей. И эту церковь в Уилтшире. И шрам у Хуана Антонио тянется через всю грудь до низа живота. И платье белое, а не черное, потому что траур. А платиноволосый и чернокожий на самом деле любовники, и накануне свадьбы они поссорились… Нет, Господи, что за бред?!! Дрожа, Эухения Виктория отменила запирающие и заглушающие заклинания, сняла с сестры сонные чары и тяжело опустилась на свою половину кровати. Она же не сходит с ума? Быть может, это ей всего лишь снится? Как один из тех самых, яростных, снов. Полина Инесса вдруг пошевелилась. Эухения Виктория замерла. Она не ожидала, что сестра начнет просыпаться так быстро. Это значительно повышало риск, что она вспомнит, что только что происходило с ее мозгом. Рука, которую все еще дергало, сама потянулась к палочке на случай, если придется накладывать Обливиэйт. Но Полина Инесса всего лишь перевернулась на другой бок, бормоча еле слышные отрывистые фразы. Эухении Виктории пришлось наклониться к самым губам сестры. – Древлянка… Пиппе… пожалуйста, - прошептала та. -------------------------------------- «Посылаю книжку, как договаривались. Поскольку наш дорогой друг проговорился, что ключ от заветного подвала у тебя, обрати внимание на сюжет, - размеренно диктовала Эухения Виктория, разглядывая потолок. Ромулу стоял у окна и водил пером по пергаменту, зависшему в воздухе и словно натянутому на невидимую раму. - Существует книга с похожим сюжетом, только действие происходит во времена мавров, а главный герой принадлежит к народности ота. Они владели особым типом ментальной магии, подчиняющим как кратковременный Империус. PS. Полина Инесса видела во сне что-то на редкость непривлекательное про тебя. Она ничего не помнит, единственное слово, которого мне удалось добиться – это «древлянка». Говорит ли оно тебе о чем-нибудь? Макс будет завтра. Я останусь в своих комнатах, посетителей принимать не жажду. Хенни.» Закончив письмо, Ромулу свернул его и вложил в кожаный мешочек, в котором уже лежала книга. – Не тяжеловато для Астарты? – спросил он. – Она уже немолода. - Мама иногда заказывает три-четыре книги сразу, ничего страшного. Ромулу положил мешочек на подоконник, выискав свободное место среди многочисленных традесканций. - Так я могу тебе, наконец, про твое поместье рассказать или ты опять загрузишь меня какими-нибудь делами? – немного раздраженно сказал он. - Про поместье? А, да, ты что-то такое говорил… Ромулу подошел к кровати и со вздохом сел на стул. Его запавшие глаза ясно говорили, что он не спал, устал, и ему хотелось бы быть далеко отсюда. – Хен. Мама отдала тебе поместье, которое стоит несколько сотен тысяч галлеонов, а ты ведешь себя так, как будто оно тебе не нужно. Эухения Виктория кивнула: – Может быть, я чувствую, что я не должна владеть этим поместьем? Ромулу посмотрел на нее с удивлением, но промолчал. - Что случилось? – спросила она. - Ээ, что ты имеешь в виду? - С тобой. Сегодня. Вчера. На днях. - Все нормально, Хен. Ничего такого, с чем бы я не мог справиться. - У тебя всегда все нормально, Ромулу Севера. Ты расстался со своей девушкой? - Что?!! С чего ты взяла, что у меня была девушка?!! - О, это был мужчина? Ромулу чуть не задохнулся от удивления. – Нет. Я не Эрнесто, - сказал он с отвращением. – Во всех смыслах. У меня есть жена, и я… не собираюсь изменять ей. - Но кто-то ведь был у тебя? – допытывалась Эухения. – Ты так сиял все эти недели… - Это… это совершенно не то, о чем ты подумала, Хен, - он сглотнул. – Это просто дружба. С мужчиной. Ну, или мне казалось, что это была дружба. – Ромулу улыбнулся растерянно. – Ты же знаешь, что я не умею дружить, - сказал он. - Так что случилось? - Он, - Ромулу запнулся, - в-общем, его интерес оказался за рамками обычной дружбы, или того, что я представлял себе, как дружбу. Твой брат просто наивный идиот, - с ухмылкой закончил он. - А я было решила, что ты влюблен. - Влюблен?! – вспылил Ромулу. – Как, по-твоему… - и осекся. Щеки полыхнули красным. – Нет, я не был в него влюблен, - сказал он севшим голосом спустя минуту. – И если тебе нравятся педики, это не повод думать, что они нравятся также и мне. Эухения вдруг засмеялась. - Что?!! – воскликнул он взбешенно. - Извини, просто это мне напомнило ссоры Макса и Мэри. Они ссорились с самого первого дня, как Грегори их познакомил, и каждую ссору воспринимали как конец света. И говорили, что они знать друг друга не хотят, а потом боялись, что другой не простит. И это все на самом деле так несерьезно. - Несерьезно?!! – хохот Ромулу напоминал скорее истерику. – Несерьезно?!! О Господи. Эухения переползла на край кровати и дотронулась до его руки. - Извини, - сказала она тихо. – Конечно, это серьезно. Очень. Но я лишь хочу сказать, что мы не знаем, что у другого человека в голове. Может быть, другой человек вовсе не хотел нас ранить. Может быть, у него в этот момент было что-то свое. Не знаю, как тебе объяснить… Но он понял. – Ты думаешь об Эрнесто, верно? О том, что когда он злится или провоцирует нас, это связано не с нами, а с каким-нибудь умершим пациентом? - Не только о нем. О дяде Фелиппе, например. То, что он не посадил Марту в тюрьму, это ведь не из-за того, что он не хотел защитить нас, а потому что хотел защитить ее. - Ты его оправдываешь? - Я не знаю, Ромулу. Не знаю. Я… - она хотела было сказать «ничем не лучше», но остановилась, вспомнив, что он не знает о реальных событиях на ферме. – Трудно понять, где начинается та грань, когда действия человека, защищающего кого-то опасного, переходят в преступление. Я только хотела сказать, что, может быть, твой человек, - при слове «твой» Ромулу вздрогнул, как от удара током, - не имел в виду ничего пло… - Он поцеловал меня! - О! – ее глаза распахнулись от удивления. – Но ты красив, разве нет? - Он врал мне с самого начала, что он не педик! - А… тогда другое дело. Мне очень жаль, Ромек, правда, что твоя дружба так разрушилась, - Эухения сжала его руку. - То есть нет. Он никогда на самом деле прямо не говорил об этом… В общем, это я лох. Подумал… Ну, в общем, он выглядел, как натурал. Совсем не так, как Эрнесто или Пиппе. Неприступный. Ну ты понимаешь, да? И… Черт, он ведь спрашивал меня, зачем мне все это! А я пытался его переубедить! Я лох, - Ромулу вскинул голову, в его глазах заблестели слезы. – Два раза лох, - сказал он, безуспешно пытаясь проморгаться и удержать влагу, которая скапливалась в уголках глаз. – Ненавидеть педиков, связаться с одним из них и еще, блядь, привыкнуть к нему! Эухения вздохнула: – Грегори говорит, что Бог нас сталкивает с тем, что мы боимся или ненавидим, помнишь? - Только не крестный, - прошептал Ромулу, яростно отирая слезы тыльной стороной ладони. – Если он узнает, что я… целовался, это… - Мне кажется, что он довольно терпим к Эрнесто, разве нет? - К Эрнесто, но не ко мне. - Ты же не сам его поцеловал, правда? Ромулу со всей силы мотнул головой: – Нет. - Тогда в чем дело? - Я с самого начала пошел туда. В этот маггловский клуб. Следил за Эрнесто. Крестный отговаривал меня, а я… - Постой, так ты его в том клубе подцепил?!! Он, что, маггл? - Ну да. Педик и маггл. Твой брат-недотрога, которого за замкнутость ненавидят уже все коллеги, нашел с кем связаться! Выбрал самую подходящую кандидатуру! Блядь, что ж так хреново-то?!! – воскликнул он отчаянно, вновь запрокидывая голову вверх. Эухения с тревогой следила за ним. Но Ромулу справился со слезами, продышался, и покачал головой. – Все нормально, - сказал он. И добавил, переводя тему: - А у тебя сегодня особенный день… - И чем же он особенный?!! – фыркнула Эухения. – Тем, что мне представят какого-то дохляка, который считает, что он меня вылечит. - Ну, это Соледад загнула. Папа сказал, что он красавец и один из лучших европейских специалистов. Наверняка она просто ревнует. - Поживем, увидим, - отрезала Эухения. – Ты хотел поговорить со мной про поместье… - Хорошо, - Ромулу тряхнул головой, соглашаясь. – Это связано с его защитой. Мама и бабушка Мира обследовали поместье на предмет защитных чар. К сожалению, все они пали. И их невозможно возобновить. - Как невозможно? Ромулу вздохнул. Поднявшись со стула, он прошел обратно к окну и с задумчивым видом стал перебирать побеги традесканции: – Видимо, они были связаны с замком. Оставшись без присмотра, замок рухнул, и магия крови де Ведья-и-Медоре перестала работать. - А разве мы не можем возобновить эту магию? - Для того, чтобы обнести все поместье заново и закрепить чары, нужны очень сильные волшебники. Чем сильнее волшебник, тем меньше его крови нужно для защитного барьера. - Но мы наверняка можем оградить хоть какую-то территорию… - Даже силами всего рода, включая Эрнесто, Фелиппе, Хуана Антонио и всех зарубежных родственников, очень небольшую. Лишь двор замка, небольшой кусок озера, без берегов. - Это ужасно, - прошептала Эухения. - Нет, ну что ты, - возразил Ромулу, - у мамы есть идея. - Что за идея? - Ввести в род крестного, чтобы он участвовал в ритуале защиты. Собственно, требуется твое одобрение как хозяйки поместья… - Господи, ну конечно же! Он и так член нашей семьи! Мы живем в доме, который принадлежит ему. Но он сам, согласен ли? - Мама говорила с ним на эту тему. Похоже, что да. - Тогда в чем же дело? - Просто нужно было твое согласие, Хен. И еще тебе придется участвовать в обряде введения в род. - Почему? - Потому что в обряде введения в род участвуют три самых сильных волшебника рода. Это ты, мама и Рита, в таком порядке. Эухения удивленно посмотрела на брата: – Я? Я самая сильная волшебница рода?!! О чем ты говоришь, Ромулу?! Как я могу быть самой сильной?! - Хен, я понятия не имею, как. После того, как у мамы возникла идея принять в род крестного, она провела ритуал отбора тех, кто должен принимать его в род. И оказалось, что ты самая сильная. - Но этого не может быть! В дуэли я всегда проиграю маме, тебе или Рите. Да даже Полина Инесса куда сильнее меня! Я была хорошим зельеваром, но это мало зависит от силы магии. - Хен, ты хочешь поспорить с магией всего рода? – Ромулу оторвал побег, который держал в руках и удивленно посмотрел на него. – Я скромный архитектор, про родовую магию я понимаю только в плане накладывания защитных чар на здания и помещения, которые я рисую. - Va bene**, - сказала Эухения Виктория, сдаваясь. Помолчав немного, она спросила: - А про вассальные клятвы ты что-нибудь понимаешь? Ромулу пожал плечами. – Только то же, что и все. Вассал приносит сюзерену клятву верности, которая скрепляется кровью. С минуты, как клятва принесена, сюзерен может требовать от вассала повиновения, а вассал от сюзерена - защиты. Если вассал попадает в опасность и произносит традиционную формулу, сюзерен обязан прийти ему на помощь. Существуют разные виды наказаний за неисполнение обязанностей. Вильярдо, насколько я помню, используют один из самых жестких вариантов для обоих сторон. Если кто-либо из скрепивших клятву, неважно, вассал или сюзерен, откажется выполнять свои обязанности, клятва убьет его. - Ромулу… - Да? – он посмотрел в отрешенное лицо сестры, и вздрогнул. – Что случилось, Хен? - Та ночь, на ферме. Я мало что помню из нее, но вчера я очень хорошо вспомнила тот момент, когда я произнесла формулу. А мне на помощь никто не пришел. ------------------ * традиционный испанский высокий гребень, в прическу втыкается вертикально. ** (итал.) ладно, ну что ж.