Дар памяти

Тяжело опираясь на край стола, Мария Инесса выровняла дыхание после аппарации. Конечно, это было глупо - нестись куда-то после бессонной ночи. Но другого шанса могло и не представиться. Судя по всему, новые хозяева не наложили на дом чар крови, или сделали это плохо. Опомнившись, они изменят защиту, а она так и не узнает… Собственно, что ей нужно узнать? Она медленно обвела взглядом темную, тесную кухню. Некогда начищенная до блеска, а теперь достаточно запыленная утварь, проржавевшие трубы, прогнивший пол. Трещина в оконном стекле и паутина на полстены. Вряд ли это все расскажет ей о хозяевах. И, самое главное, даже если она выяснит, кто они, это мало поможет ей разгадать загадку Джейн. По условиям завещания, которое Марии Инессе показывал юрист Джеймс Паркер, ни один из домов Джейн не мог быть продан в течение ста лет со дня ее смерти. Родственники могли только жить в них, перестраивать их, но не более. Джейн умерла в 77-м, в год рождения Полины Инессы, а этот хмурый тип с немытыми волосами сказал, что они с другом купили дом в 80-м году. Но… магические завещания составляются на основе магии крови, в отличие от маггловских, их невозможно оспорить и условия их невозможно нарушить тоже. Следовательно, либо Джеймс Паркер показал ей фальшивое завещание, либо тело, которое она видела в часовне летом 1977 года, не было телом Джейн… Чушь. Она сама, собственной рукой и палочкой проверила, ее ли это тело. От Джейн с ее странными фантазиями можно было ожидать всего, чего угодно. Следовательно, завещание было фальшивым, но, Черная Мадонна, зачем? Однако рассуждения потом, сначала - дело. Стараясь не смотреть на кровь, впитавшуюся в доски пола, Мария Инесса обошла стол и присела на диван. Голова разламывалась, поясница тоже. Всю ночь она провела в кресле у постели отца, поила его зельями и держала за руку, цепляясь за одну единственную мысль: «Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас». Кажется, Бог услышал ее. Не то, чтобы отец чем-то действительно мог помочь. Конечно, болезни не сломили его дух и не затуманили острого ясного ума, но в последнее время старый герцог находился не в том состоянии, чтобы давать советы. Преодолевая боль древних проклятий и борясь с частыми сердечными приступами, он почти не мог разговаривать, а мысленная связь утомляла его так быстро, что иногда все их общение сводилось к тому, что Мария Инесса только успевала пересказать, как обстоят дела. И все же, само присутствие в роду столь сильного, пусть больного и старого, волшебника создавало некую иллюзию защищенности. После его смерти Мария Инесса останется совсем одна. Впрочем, есть надежда на то, что совсем скоро ей удастся передать управление родом Грегори. Безусловно, род выберет его как сильнейшего дееспособного волшебника, и тогда несчастья Вильярдо закончатся. А она, наконец, отдохнет. Усталость ее была так велика, что Мария Инесса не могла придумать себе никакого другого сравнения, кроме как с загнанной лошадью. Еще чуть-чуть, и она падет прямо на дорогу, и один Бог знает, что будет тогда. Кто сможет удержать все это? Да еще накануне войны с Темным Лордом. Она старалась не думать о странном поведении Грегори в последнее время. В конце концов, это всего лишь два месяца. Она знает его столько лет! И он рос на глазах ее отца. Ничто пока не указывало на то, что он мог бы не хотеть заботиться о семье, как делал это многие годы. Однако это его странное поведение… тот разговор. …В единственном свободном от строительного хлама помещении монастыря – комнатах Грегори - в камине ярко пылает огонь. Он сам сидит в кресле, торопливо перебирая листы старинной книги по приворотам. Мария Инесса, облокотившаяся на край стола, со вздохом откладывает другую. - Неужели они не снимаемые? – устало говорит она. - Чушь, - бросает он, поджимая губы, - любые чары можно снять! - Но не проклятья, - возражает Мария Инесса. - О, ради Иисуса, - чуть раздраженно говорит он, - это всего лишь чары! Этот человек не способен наложить даже самое простенькое проклятье. Чудится ей или нет, что в его голосе звучит презрение? Но высокомерие в Грегори – это так непривычно. Строгость, жесткость, властность – да, но никогда – столь явная надменность. Неужели эти перемены характера - опять влияние чар? Каэтана, ее подруга, с которой она снимала когда-то приворот, была явно не в себе. Но тогда и чары не были наложены грамотно. Если это делается правильно, то, как в случае с Грегори, не зная специфических признаков, приворот обнаружить очень трудно. - Почему нельзя сделать так, чтобы этот человек снял чары сам? – задавая вопрос, она вдруг чувствует ужасную неловкость. Конечно, глупо считать, что Грегори, с его умом, не подумал об этом. - Потому что я хочу, чтобы он думал, что я их снял, - выцветшие карие глаза недобро прищуриваются. Грегори откидывает голову на спинку кресла. И его беззвучно шевелящиеся тонкие сухие губы пугают ее… Мария Инесса вздохнула. В последнем письме он написал, что «нашел решение своей маленькой проблемы, однако это займет некоторое время». Но как долго? Разберется ли он с этим до ритуала? Кто тот человек? Загадок все больше. Впрочем, имя этого ненормального, должно быть, не слишком существенно. С чего это вдруг ей стало казаться, что Грегори не справится сам? Конечно, она видела его в абсолютно беспомощном состоянии и сама несколько месяцев выхаживала его, но ведь и он сыграл свою роль в том, что она смогла вернуться в Испанию и вернуть свое доброе имя. Кроме того, благодаря ему вся ее семья осталась на свободе, пока она сама находилась в изгнании. Сильный волшебник, влиятельный человек, глава самого известного в магической Испании монастыря. Тот, кто с безумной стойкостью перенес все эти пытки… Пытки… Черная Мадонна! Тот немытоволосый… Разговор с Игорем… «И это не я посадил Тони. Не я. Это сделал Снейп. Ты мне веришь?» «А между тем Снейп и был самым главным предателем! Он был шпионом! Шпионом Дамблдора.» «Варит зелья в Хогвартсе. А Лорд приблизил его к себе, сопливого мальчишку, и ценил чуть не больше, чем нас всех!» И то, что она пыталась вспомнить, уходя из Дурмштранга… …Ярко освещенная факелами камера в каком-то подвале. Грегори, в разодранной мантии, искусав губы в кровь, корчится на полу от боли. Миловидный блондин, стоящий перед ним, бросает через плечо: - Не подходи к нему, Сев! Парень с немытыми волосами, так сильно похожий на Фелиппе, выгибает бровь и шипит: - Ты считаешь меня трусом, Люциус? - Я его считаю бешеным. Он хорошо владеет беспалочковой магией, а ты у нас единственный зельевар. - Никто из вас даже не знает, как правильно челюсть разжать, чтобы дать ему зелья, - холодно говорит тот, снимая мантию и оставаясь в рубашке и брюках… - Вот оно что, - прошептала Мария Инесса, невольно оглядываясь. Гениальный зельевар и темный маг. Человек, который выдал Тони. Человек, который пытал и насиловал Грегори. Северус Снейп. Конечно, кто еще, кроме гения зельеварения, взялся бы варить противоядие от черной пыли? И потом, в подвале было столько сложных лекарств… И, кстати, когда она вытаскивала тот флакон с зельем из древлянки, там торчала какая-то бумажка… Настроив оповещающие чары и приготовившись в случае тревоги аппарировать с любого места, Мария Инесса по крутой каменной лестнице спустилась в подвал. Здесь все было точно таким же, как и вчера: достаточно запыленным, чтобы понять, что лабораторией давно не пользовались. Это казалось странным: дом покинут, однако ни один уважающий себя зельевар не оставит где-то непонятно где столько ценных ингредиентов. Она вытащила записку, завалившуюся за банки с экстрактами северных мхов. Запах от них шел уже совсем несвежий, как если бы они простояли тут лет десять. «Северус, если не вернусь в 8, значит, я остался ночевать у Элфиаса. Альбус.» А вот и имя друга. Не сказать, чтобы оно о чем-нибудь ей говорило. Проще уж обратиться к самому Снейпу, раз дом их обоих. Но это она сделает в последнюю очередь. Человек, который сломал жизни двух самых близких ее людей. Человек, который выдал Тони. Человек, который пытал и насиловал Грегори и давал ему зелья, лишающие воли. Человек, смеющий быть похожим на ее брата. Если убрать эмоции, то, конечно, Тони все, что с ним произошло, заслужил, но… Перед ее глазами вновь встала камера, Грегори, извивающийся под Круциатусом, и его скучающее холодное лицо. Мария Инесса опустилась на колченогий стул, и прислонилась головой к полкам. Ее рука невольно сжала палочку. Боже, почему она не знала об этом вчера? А тот друг, которому он варил противоядие? Наверняка какой-нибудь бывший Пожиратель! Она спасла жизнь чудовищу. Это не укладывалось в ее голове. - Ну что же, - прошептала Мария Инесса. – По крайней мере, с этой минуты, Северус Снейп, я тебе больше ничего не должна! ------------------------------------ Обычно в особняке де Ведья-и-Медоре в Толедо ко сну отходили довольно рано, и в десять вечера все огни в холле и прилегающих к нему коридорах в целях экономии бывали уже погашены. Однако только не 6 февраля, в день рождения Эухении Виктории и Максима. В этот вечер весь первый этаж гудел, полный разбившихся на кучки по интересам испанских, португальских и английских родственников, а по второму этажу бегали дети сестры Риты Тони Прюэтт, которых отчаялась уложить целый день мучившаяся головной болью и мечтавшая получить хоть немного покоя Соледад. Сами виновники торжества в полном одиночестве сидели в комнате девочек и шептались, как будто бы кто-то мог нарушить заглушающие чары и подслушать их. В отличие от высокой и крепкой Эухении Виктории, пухлый и низенький Максима пошел телосложением в отца, однако если внешность Леонардо соответствовала его мягкому характеру, его сына никто бы не назвал ни мямлей, ни рохлей. Свое будущее юный граф видел исключительно в политике, и в свои только что исполнившиеся пятнадцать он твердо шел к поставленной цели, не отвлекаясь ни на какие другие дела. Полнота щек и курносый нос, а также широко поставленные большие голубые глаза делали выражение его лица совсем мальчишеским и несколько наивным, и Макс беззастенчиво этим пользовался: многие взрослые маги, даже будучи наголову разбиты им в споре, продолжали недооценивать его. Эухения Виктория же, напротив, при первой возможности советовалась с братом. Еще с детства они завели привычку рассказывать друг другу обо всем. И каждый в семье знал, что если что-то стало известно Эухении, то вскоре в курсе будет и Макс, и наоборот. Долгая разлука из-за отъезда Макса в Дурмштранг, события на ферме, смерть Мэри оставили между ними слишком много недосказанного, но, даже не обсуждая все это, увидевшись вновь, они как будто поняли друг друга без слов, негласно решив говорить только о том, о чем они вообще могли говорить хоть с кем либо. Воплощать это решение оказалось не так легко, и в беседе то и дело возникали неловкие паузы, но, в конце концов, они сошлись на обсуждении предстоящего ритуала введения в род Грегори, и разговор оживился. - Это, безусловно, странно, что тебя выбрали для ритуала, Хен, - сказал Макс, когда сестра поделилась с ним своим недоумением. – Но что ты вообще знаешь о стихийной магии? - Эмм. Дай подумать. Что в детстве ее проявляют все маги без исключения? Причем, без разницы, магию всех стихий? Что во взрослом возрасте ее проявляют только очень сильные маги? Как Грегори. - Грегори проявляет воду, так ведь? - Да. - Хорошо. Теперь учтем тот факт, что родовая магия априори считает волшебника, проявляющего стихию, сильнее обычного. Обряд отбора выбрал тебя вперед мамы и Риты. Рита, как все метаморфы, проявляет землю. - Я не знала об этом. Макс не слушал ее, продолжая размышлять. - Мама наверняка тоже проявляет какую-то стихию, иначе вряд ли бы род принял ее в главы рода при живом дедушке. Дедушка слишком сильный волшебник, хоть и больной. Есть еще одно обстоятельство, но об этом потом. Дальше. Ты – гениальный зельевар. Ты переписываешься с самыми известными взрослыми коллегами, к пятнадцати годам изобрела кучу зелий, да и сам Джафар сказал, что он никогда не видел никого столь способного к зельям, как ты. Стихия, наилучшая для зельеваров, если я только не ошибаюсь и правильно помню, вода. Следовательно, вполне логично предположить, что ты проявляешь воду. - Да, но даже если допустить, что все сказанное тобой – правда, мама все равно очень сильная волшебница, гораздо сильнее меня. - А вот тут мы и подходим к сути вопроса. Ты слышала что-нибудь о волшебниках, которые проявляют две стихии? Эухения задумалась: – Только сказку. - Сказку? - Да, когда я была в Иране в прошлом году, Малик, сын Джафара, рассказал мне сказку про могущественного арабского волшебника. Он создал хроноворот, который мог полностью поменять прошлое, с наименьшим ущербом для владельца. Он хотел воскресить двух умерших жен, но высчитал, что сможет воскресить только одну. И в последний момент ритуала он подумал, что не сможет еще раз пережить гибель даже одной из них, его рука дрогнула, и песок из хроноворота высыпался. – Она улыбнулась. – Я это запомнила, потому что в хроновороте использовалась черная пыль, а я читала у мамы в какой-то книге, что это страшный яд. Так вот, для того, чтобы запустить этот хроноворот, нужна была сила двух волшебников, оба из которых проявляли, кажется, стихию огня. И один из них должен был проявлять еще и стихию воды. Я еще подумала, что это, наверное, совсем сказка, потому что никогда не слышала про волшебников, проявлявших две стихии. Эухения Виктория остановилась и в изумлении посмотрела на брата: – О, ты хочешь сказать? - Возможно, ты просто проявляешь две стихии, - кивнул Макс. – Это бы все объясняло. - Но… - Ты - очень сильный человек, Хен. Неординарно сильный. Таким людям обычно и магия дается другая. Я с детства думал, что ты будешь выдающейся волшебницей, и когда ты занялась зельями… - оборвав себя на полуслове, Макс быстро взглянул на сестру. Эухения Виктория с отсутствующим видом принялась теребить загнутый край гобелена, пытаясь проделать ногтем дыру в том месте, где золотом по черному было вышито имя сестры старого герцога, Элены Лауренсии. – Кстати, если это правда, что ты проявляешь две стихии, - осторожно начал Макс, - то ты не будешь первой в нашей семье. Бабушка Мира как-то сказала, что из Вильярдо только мамин брат, Пабло Эстефано, проявляет два типа магии. Что он волшебник даже сильнее деда. - Вот как? – довольно равнодушно сказала Эухения Виктория. – Почему же он в таком случае ушел в маггловский мир? Я думала, он сделал это, потому что был слабым волшебником. - В том-то и дело, что нет, - сказал Макс. – Но иногда я думаю, что он тоже сделал это потому, что дедушка от него слишком многого требовал. Если он был выдающимся волшебником, но хотел заниматься чем-то своим, а не хотел делать карьеру, то все логично. Дядя Фелиппе тоже сбежал. Макс отвернулся, пряча от сестры довольную улыбку. Как всегда при упоминании герцога Вильярдо, Хен оживилась: – Ну, он, как я понимаю, своровал кучу семейных денег. На его месте я бы тоже сбежала! А вот Пабло Эстефано… Но странно представить, да? Что дедушка мог быть настолько жестоким. Макс улыбнулся. – Это ты его перевоспитала, - заметил он. - Я тогда не думала, что настанет момент, когда я не буду варить зелья. Мне казалось, что я умру, если не смогу их варить. Она прикрыла глаза, вспоминая. Картинка была смутной, как будто стекло, через которое она ее рассматривала, кто-то замазал белой краской, а потом ее попытались стереть, но лишь слегка размыли. Где-то за стеклом, она знала, был солнечный день в Лондоне, и шестилетняя девочка шагала по Косому переулку рядом со старшим братом. - Ну, пожалуйста, пожалуйста! - канючила она, вцепившись в рукав его мантии и нетерпеливо подпрыгивая. - Ладно, только на минуточку, - отвечал брат, со вздохом сворачивая к вывеске «Слаг и Джиггерс». Ему было 14, и у него тоже не было денег. В аптеке пахло стухшей слизью виноградных улиток, но чувствительный нос помог ей различить и другие запахи: горьковатые, пряные и душистые - трав и мхов, неприятные, гнилостные – от свисающих с потолка связок клыков и когтей. Как завороженная, она уставилась на банки с яркими порошками, называя про себя ингредиенты, большинство из которых знала только по описаниям из книг. А вот та, большая банка с ярко-желтым порошком – это должно быть, экстракт цветков ламезии. Это им, конечно, никогда не купить. А так хочется сварить зелье для дедушкиной спины, чтобы он не уставал сидеть в постели. А вот эта связка – наверняка перья выскакунчика. Если бы только можно было купить хоть одно, ну, в крайнем случае, два, тогда бы у нее были все компоненты для зелья, облегчающего запоминание – Эрнесто вот-вот будет сдавать экзамены для поступления в Европейскую академию целителей в Мюнхене. Подавленная мыслью, что они не могут себе это позволить, она беспомощно оглянулась и у окна увидела еще один ингредиент, о котором мечтала уже давно, практически с того момента, как в пять лет начала варить зелья. Дверь в аптеку была приоткрыта, и сквозняк колыхал привязанное к раме ожерелье из клыков тигровых лилий. Эухения Виктория знала, что они невероятно дороги: в Европе их не выращивали, а привозили откуда-то чуть ли не из Австралии. Решительно отвернувшись, она пошла к брату, готовому уже распахнуть дверь. У прилавка, мимо которого надо было идти, стоял человек в черном и торопливо укладывал в сумку какие-то свертки. Эухения Виктория уловила четкий запах лаванды, исходивший от его мантии: должно быть, он варил лавандовое масло и забыл набросить очищающие чары. Неожиданно он поднял голову от сумки и спросил, не собирается ли она варить бальзам от паралича. Эухения Виктория была удивлена, ей казалось, что она ни слова не сказала вслух. Однако на всякий случай она ответила, что уже умеет варить другие лекарства. - В таком случае, маленькая мисс, почему бы вам не продавать те лекарства, которые вы варите? – спросил человек, закрыл сумку, развернулся и, больше не говоря ни слова, ушел. Одна эта фраза перевернула всю ее жизнь. Вильярдо никогда не занимались коммерцией, но Эухения Виктория тем же вечером устроила дедушке (первый и последний) грандиозный скандал, и ей разрешили продавать зелья. Конечно, это делалось анонимно, под чужими именами, но вскоре ее зелья стали известны, и, когда их начала заказывать лучшая аптека Мадрида, в семью пошел неплохой доход. Эти деньги позволили выплатить срочные долги и создать полноценную драконью ферму… Неожиданно стекло треснуло, рассыпалось грудой осколков, и Эухения Виктория ясно увидела каждую мелкую деталь. Кроме одной – лицо волшебника в черном никак не хотело вспоминаться. Она видела его то склоненным над сумкой, то стремительно выходящим из аптеки. Почему-то, несмотря на то, что она больше не варила и не продавала зелья, и не хотела заниматься ими вообще никогда, ей показалось мучительно важным вспомнить его лицо, но она не могла… - Он был легиллиментом, - прошептала она. – И это все, что я о нем знаю. - Что? – удивился Макс. - Так, ничего особенного, не хочется сейчас говорить. - А-а. Ну ладно. Кстати, не мог Пабло Эстефано уйти к магглам потому, что потерял магические способности? - Стал сквибом? - Да. Если он сам, конечно, ушел, а его не выгнали. - Что?! – Эухения Виктория в шоке посмотрела на брата. - Ну, никто об этом не говорит, но ведь все знают, что дедушкину сестру Элену Лауренсию когда-то выгнали из семьи, потому что она потеряла магические способности. Бабушка Мира говорит, что ей вообще пришлось бежать в Европу, потому что она боялась, что ее убьют. Эухения вздрогнула: – Бабушка мне этого не рассказывала. - Ну, тебя не интересует политика, и вы с ней не очень много общаетесь. Так вот, она говорила, что дед Хуана Антонио, дедушкин кузен Антонио Микеле дель Раванилья и его отец и дед уже тогда были помешаны на чистоте крови. И тогда подозревали, что они убивали всех слабых волшебников среди дель Раванилья и заодно среди Вильярдо де Толедо тоже. И еще – что Антонио Микеле, - Макс понизил голос так, что он стал совсем еле слышен, - был не просто последователем Гриндевальда, но и его любовником. - О! – прошептала Эухения Виктория, растерянно глядя на брата. - Она сказала, что дедушка, ну в смысле Алехандро Теодор, застал их, - Макс вздохнул, - Мадонна, Хен, он застал их трахающимися на кухонном столе! Эухения Виктория покраснела. - Э-э-э. Ну, как я должен тебе объяснять это? Все люди, в конце концов, трахаются. Ты же не думала, что Эрнесто с Фелиппе просто спят в обнимку, и… - Макс, - не обращая никакого внимания на поток его красноречия, сказала Эухения Виктория, - заткнись! Это какой-то бред. Как Алехандро Теодор мог застать их, если Вильярдо и Толедо не разговаривали с дель Раванилья, и помирились только за пару лет перед свадьбой нашей тетки Лусии Инессы и отца Хуана Антонио? Макс задумался: - Хуан Антонио как-то сказал, что его отца, Риккардо Антонио, назвали в честь нашего дедушки, герцога Толедского. Это означает, что в 1930-м году, когда Риккардо Антонио родился, они точно разговаривали. Эухения уставилась на него с открытым ртом. - Но ведь в 1930-м году Гриндевальд уже запугивал Европу? Макс кивнул: – Более того, Микеле Антонио уже был на тот момент его последователем. - И Алехандро Теодор, который потом участвовал в магическом сопротивлении, как и все Вильярдо и Толедо, был не только знаком с ними обоими, - многозначительно добавила она, - но и еще настолько близко, чтобы застать их трахающимися на кухонном столе. - Сдается мне, мы очень многого не знаем о собственной семье, Хен, - задумчиво сказал Максима. - Сдается мне, - в тон ему ответила сестра, и они с интересом посмотрели друг на друга, - что нам это надо узнать.