Дар памяти

POV Северуса, ночь с 23 на 24 февраля 1994 года В половине четвертого в моей гостиной - такая стужа, что, наверное, и наколдованная вода мгновенно превратится в лед. А согревающие чары накладывать нельзя - воздействие магии напрямую в таком состоянии исключено. Да и зелья, мягко говоря, нежелательны. Развожу огонь в камине и обессиленно падаю в кресло. Так отвратительно не чувствуешь себя и после Круциатуса. Там, по крайней мере, к физическому страданию не примешивается ощущение полной моральной раздавленности. Как я дошел до подземелий, непонятно… Палочка лежит на столе, и надо бы не забыть стереть с нее следы последнего заклинания. Но вместо того, чтобы действовать, я десять минут просто дрожу от холода, уставившись в книжный шкаф, внимательно изучая перевитый серебряной нитью черный корешок подарочного издания «Самых влиятельных чистокровных семейств магической Британии». Здесь, конечно, подсуетился Люциус, в свое время поставивший задачей образовать меня, разъяснить, кто есть кто. Последние десять страниц в книге отведены Принцам, которые, однако, утратили все свое величие еще в начале 19-го века. Дома у нас тоже такая водилась – мать, в отличие от меня, даже изгнанная из рода, никогда не забывала, что она – Принц. Книжка, как и другие магические (некоторые из них мать прикупила у старьевщика), лежала в ящике на чердаке. Один ее угол основательно погрызли крысы, оставив после себя омерзительный запах, и, может, от этого она к моменту поступления в Хогвартс и оказалась единственной не изученной мною. А, может, я инстинктивно берег себя от разочарований, стараясь не усугублять своего детства осознанием огромной разницы между мной и чистокровными магами, превосходившими меня уже по праву рождения. Тем и привлек меня в свое время Люциус, что относился ко мне хорошо независимо от крови. Увы, и Лорд тоже… И все-таки встряхиваюсь, отрываю взгляд от корешка и выныриваю из ступора – соберись, Сопливус, тряпка, считай, что тебе выдали индульгенцию, и завтра – никаких последствий, ну, в крайнем случае - небольшие слабость и дрожь. Закутавшись в зимнюю мантию, навскидку призываю из шкафа какую-то маггловскую дрянь. Дрянь оказывается бренди, подаренным Ричардом в напоминание об одной провернутой нами сделке, и, вспомнив, что алкоголь тоже нельзя, я долго рассматриваю следы паутины на темном стекле бутылки и затем с отупелым равнодушием отсылаю ее обратно. Мда… После окончания учебы в Хогвартсе самое большое унижение я испытал, пожалуй, только когда Лорд решил поднять себе настроение, наложив на меня Империус. Вроде бы он заставил меня даже трансфигурировать одежду в розовое платье и танцевать в нем, но я так напился потом, что большая часть случившегося просто вылетела из головы. А, может, он подчистил мне память, как и другим свидетелям. Повезло - их было немного. Ныне покойный Джеффри Уилкс, например, столь легко не отделался… И кто знает, не насмешки ли «коллег» сыграли свою роль в том, что он так рано убрался… Слишком уж рьяно начал кидаться после этого в бой – похоже, доказывал свою состоятельность. Сегодня свидетель был только один. Но для того, чтобы почувствовать себя так, как будто меня, догола раздетого, разглядывает целая толпа, вполне хватило и одной гриффиндорской дуры... Пожалуй, даже Поттер не заходил в своих стараниях поиздеваться надо мной так далеко… …Напоив меня веритассерумом, Минерва отходит на безопасное расстояние, как будто я, сидя на полу в идиотском коконе из белых лент, да еще под действием расслабляющего зелья, мог бы противостоять ей. Но она продолжает сжимать в руке палочку так, как будто я готов освободиться и напасть на нее в любой момент. Флакон в ее другой руке, кажется, вот-вот хрустнет. Комната вокруг Минервы тонет в молочном тумане – веритассерум неумолимо сужает обзор, направляя фокус исключительно на говорящего. - Зачем ты напоил меня Сонной одурью пятого февраля? – на первом вопросе, не смотря на то, что тело ощутимо тяжелеет, я еще мыслю достаточно ясно. Ричард рассказывал мне про маггловские полицейские детекторы лжи. Чтобы их обойти, надо просто сильно верить в ту историю, которую рассказываешь. Или не волноваться. То есть практически применить один из простейших приемов окклюменции. Но с веритассерумом – иначе. Он заставляет человека хотеть рассказать всю правду. Как я прочел в одном маггловском опусе по криминологии, каждый преступник подсознательно стремится к тому, чтобы быть разоблаченным. Создатели веритассерума тоже опирались на эту теорию и, кажется, не прогадали. Веритассерум лишь усиливает это желание, и я ни разу за свою карьеру зельевара не слышал, чтобы с ним можно было как-то бороться. Например, особым образом строить фразы, когда отвечаешь на вопросы. Или говорить однозначные «да» и «нет». Создавая антидоты, я, естественно, проводил соответствующие испытания, не спрашивайте меня, на ком… - Я не поил тебя Сонной одурью… - Это был ты! Ты был в моих комнатах в тот вечер! Ты вскрыл мою защиту. Мне сказал портрет… Если б на этом можно было остановиться… Но веритассерум уже подчиняет меня, и я, к своему к моему полнейшему позору, оказываюсь к нему еще менее стойким, чем остальные. - Я нашел тебя спящей в классе на парте. Тебе снился Грегори. Я гладил твой лоб. Мне хотелось трогать тебя, – у Минервы расширяются глаза, возможно, меня это обрадовало бы, если бы моей главной эмоцией не было сейчас безразличие обреченного на казнь. Эмоции нахлынут потом. - Еще хотелось посмотреть, какие ты носишь чулки. Семнадцать лет назад мы с Мальсибером, Уилксом, Трэверсом и Пьюси испытали на тебе Чары мухоловки, и Мальсибер задрал тебе подол и щупал тебя. А ты так смешно дрыгала ногами. У тебя были чулки в зеленую сеточку на подвязках. Хотелось узнать, носишь ли ты до сих пор подвязки. Хотелось посмотреть, гладкая у тебя кожа на ногах или дряблая. И с кружевами ли у тебя белье. И у тебя действительно такая красивая грудь или ты подкладываешь в лифчик… - Прекрати! – восклицает совершенно белая Минерва. – Прекрати! Поздновато спохватилась. А меня пробивает на смех. Да что там – я просто наслаждаюсь ее видом, когда описываю в красках, что сделаю с ней после того, как повторю подвиг Мальсибера. А она слушает, застыв посреди гостиной, как будто ее шарахнули Петрификусом, а потом удержали чарами подпорки. Хорошо, что еще палочку опустила, а то с нее станется и меня шарахнуть… Но запал кончается, зелье вновь наступает, соображать трудно, перед глазами все расплывается, и лишь следующий вопрос заставляет меня продолжить. - Ты знаешь, кто напоил меня Сонной одурью? - Конечно. Любовник Альбуса. Минерва снова теряет всю вернувшуюся было к ней собранность. - К-какой любовник? - Тот мерзавец и подонок, на которого он меня заменил. Тот, которого трахает Альбус. Или который трахает Альбуса. Понятия не имею, кто из них сверху. - Северус Снейп, что ты несешь?! У Альбуса не может быть любовника! - Есть, и еще какой! Только бы узнать его стихию. Только бы прервать контракт. Тогда я заставлю его ползать у моих ног, чтобы Альбус наконец понял… понял, что лучше меня никого нет. Чтобы он не смел меня заменять никогда. Чтобы он был только мой… мой… Чтобы только я мог трахать его. Чтобы он потом обнимал меня и говорил, что я его мальчик, сильный, умный и храбрый мальчик. Чтобы он снова сделал меня своим, а не как сегодня. Чтобы я мог принадлежать ему до конца, как в первый раз… как на озере… Чтобы он любил меня… Сказал, что любит. Проклятая сыворотка! Забыв про все правила поведения, пытаюсь бороться с ней, но в итоге только оказываюсь раздавлен жутчайшей головной болью, и все равно плачу от отчаяния, от того, что Альбус может никогда больше не стать моим. От боли осознания того, что сегодняшнее утро – последнее, что у меня было. И, конечно, говорю об этом ей. И о том, что когда действие веритассерума закончится, я собираюсь стереть ей память, тоже. Но нашей верившей в Альбуса-бога дурочке не до мыслей о том, что я ей устрою. - Это… это отвратительно. Какая невообразимая мерзость! Он не может, не может быть таким, как… ты… как эти… это немыслимо! - Альбус – та еще шлюха… - горечь от этого не подавит и превосходно сваренный веритассерум. - Но я хочу, чтобы он был только моей шлюхой... - Не смей, - яростно визжит Минерва, бросаясь ко мне. А она долго держалась… Вот и одно из преимуществ сыворотки - удара я почти не чувствую, лишь легкое прикосновение пальцев к щеке. Но для самой Минервы этого достаточно. - О Боже! – говорит она, отступая. – Боже, я… - Минерва растерянно оглядывается куда-то через правое плечо, и на краю моего сознания всплывает мысль, что в той стороне была арка, ведущая в кабинет. Переместив меня заклинанием на другую сторону комнаты, Минерва опускается на диван. Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем я дожидаюсь следующего вопроса. В новом положении отчего-то трудно поднимать голову, а, может, Минерва просто зафиксировала ее заклинанием - так же, как раньше насильно открывала мне рот. Как бы то ни было, какое-то время я вижу только ее белые руки, сухие тонкие пальцы, прижимающие волшебную палочку к коленям, покрытым шотландским пледом. Потом и эта картинка ускользает, и я проваливаюсь в черноту, из которой меня выдергивают резкий Эннервейт и очередное задание. - Зачем любовник Альбуса поил меня Сонной одурью? – голос у Минервы усталый и на этот раз лишенный какой бы то ни было окраски. На меня снова накатывает равнодушие. Разве есть какой-нибудь смысл бороться? Разве есть хоть в чем-нибудь какой-нибудь смысл? За час я выкладываю ей все. Про дружка Альбуса, Поттера, Забини, Анабеллу, Ричарда, Фелиппе. А потом, без всякого вопроса, снова сворачиваю на Альбуса и в деталях рассказываю про то, как терся об него сегодня утром и кончил, положив голову ему на плечо. И про то, как мечтаю, чтобы он вставил мне три раза подряд. Или даже четыре. И про то, как чувствую себя, когда сажусь на письменный стол в его кабинете, ощущая под собой холодное стекло, и с бьющимся со страшной частотой сердцем развожу ноги, а Альбус смотрит на меня своим затуманенным взглядом. Минерва ни разу не пытается меня прервать. Даже когда я перевожу тему и методично выдаю ей все, что думаю о ней. Одна из ее рук, кажется, чуть вздрагивает, крепче сжимая палочку. Потом еще плед сползает на пол – вот и все, что происходит за последние полчаса. Для начала я высказываю ей все детские обиды за то, что она все, что угодно, позволяла делать Поттеру и Блэку. За то, что была согласна с обучением в школе Люпина, который чуть не убил меня, и как заместитель согласна с его пребыванием в школе на посту преподавателя сейчас. Потом говорю, что она ни разу не наказала по справедливости ни одного своего чертового гриффиндорца, и что декан из нее никакой, и она никогда не замечает, что творится у нее под носом. И какого тролля именно я должен спасать ее ненаглядного Поттера, или по ночам отлавливать ее бесконечных-сменяющих-друг-друга версий Уизли, или девиц, которых трахают выпускники всех остальных факультетов? И что преподаватель из нее тоже посредственный, потому что, может, она сама и гений в трансфигурации, но учебный процесс у нее построен отвратительнейшим образом, на повторении механических действий и зубрежке, и на приличном уровне трансфигурацию из ее выпускников понимают лишь единицы. И что если бы стандарты СОВ и ЖАБА по трансфигурации, застрявшие на уровне семнадцатого века, были пересмотрены, ее бы не удержала в Хогвартсе даже ее пресловутая дружба с Альбусом. Наверное, я бы добавил еще что-то, но внезапное прекращение действия сыворотки приводит меня в себя. Комната мгновенно расширяется, в обстановку возвращаются краски, а бьющий в глаза свет лампы, которая стоит на сдвинутом к камину столике, становится нестерпимым. Зажмуриваюсь и начинаю лихорадочно соображать, что делать, как убедить Минерву не ходить к Альбусу. Однако, фортуна сегодня, кажется, окончательно не на моей стороне. Внезапно я ощущаю себя свободным, а свет перестает быть столь назойливым. Груды белых лент валяются на роскошном ковре вокруг меня, а Минерва поднимается с дивана и в одно движение оказывается около камина. – Я должна кое-что проверить, - не глядя на меня, говорит она. И исчезает в зеленом вихре прежде, чем я успеваю крикнуть хоть слово. Голова кружится, ноги подкашиваются, и путешествовать в таком состоянии по каминам – бред сумасшедшего. Доплетаюсь до дивана и опускаюсь на него, пытаясь перебороть тошноту. Нестерпимо хочется пить, и я оглядываюсь в поисках палочки. Кашель, неожиданно раздающийся со стороны арки, заставляет меня дернуться. Портрет! Не могу удержать стона, когда понимаю, что у спектакля были еще и другие зрители. Мало мне Альбуса, который вот-вот узнает все, что мне известно, узнает, что я играю против него… Даже если Минерва сама не расскажет, пытаясь просто прощупать почву, никто не помешает ему залезть ей в голову. Но портреты – Мерлин! – портреты – теперь каждый сопляк в школе будет знать, что Альбус меня… Задыхаясь от горечи, я не сразу понимаю, когда вежливый голос перебивает мои мысли. - Вода и палочка на столе в кабинете, сэр… - Что-о? С портрета в арочном проеме на меня смотрит мужчина средних лет, одежда - явно маггловская, воротники такого покроя в магическом мире никогда не носили. В светлых глазах нет осуждения, скорее – понимание и участие. В памяти оживает другой такой взгляд – Розмари, останавливающая меня на улице, расспрашивающая, почему я перестал заходить к ним. Стискиваю зубы и отворачиваюсь. Воспоминаниям сейчас не время. Надо взять себя в руки и придумать, что делать теперь. Придумать, как выкручиваться, когда все рухнуло. Оглядываю комнату в поисках других портретов - наверное, все в кабинете. Ближайшая задача – встать и идти за палочкой. В голове роятся самые дикие идеи: например, взять Минерву по возвращении в заложницы, заставить Альбуса стереть память всем портретам. Наверняка, он сможет это сделать, замок ведь подчиняется директору, а картины, висящие здесь, становятся частью магии Хогвартса. Вдруг до меня доходит, что маггл продолжает разговор. - Что вы сказали? - Вы облизали губы, и я подумал, что вы хотите пить, сэр. - Понятно. Есть здесь другие портреты? - Исключительно те, что вы называете маггловскими, сэр. К несчастью, дети Малкольма не унаследовали его способностей, пошли в меня, и оба очень рано покинули нас. А Изабелл не пожелала оставить Минни своего портрета. Под его размеренную речь я, с трудом волоча ноги и хватаясь за все, что попадается под руки, добираюсь до входа в кабинет. - Минни? - Мы так называли в семье Минерву. Имя Минерва, знаете ли, не слишком подходит дочери священника. Да, я не представился - Роберт Макгонагалл к вашим услугам. Ее отец, вот оно что!.. Пытаюсь поймать какую-то мысль, но слабость столь сильна, что все, на что меня хватает – рухнуть на стул и вцепиться в какую-то книгу. Перед глазами темно, как в пещере горного тролля, и, судя по всему, мне придется искать палочку на ощупь. - Она на другом столе, сэр, лежит на книге записи в Хогвартс, вода – в кувшине в пяти дюймах от вашей руки справа. Даже не знаю, чего больше хочется от его вежливости – испепелить его, дико захохотать или самому пойти утопиться. Хорошо, что хоть головная боль притупилась. Нахожу палочку и сжимаю, стискиваю, ощущая привычную теплоту. Когда она в руке, кажется, что кошмар почти закончился. Нет, о том, что… эти два часа вспоминать нельзя. Просто нельзя. Наколдовываю стакан с водой и жадно пью, неловко удерживая его ослабевшей рукой. Как же поведет себя Альбус? Если бы я только мог хоть немного предсказать его поведение, но за столько лет рядом с ним я изучил его лишь в мелочах, не более. Он ставил меня в тупик уже бесчисленное количество раз… Предсказуемо только его отношение к Гриффиндору… Этим заранее выдано отпущение всех грехов. Что будет теперь? Волна отчаяния нахлынывает, захлестывает с головой, я улетаю куда-то в темный, вязкий омут, ноги в болоте, не выбраться, никогда не выбраться, я – скелет. И вдруг бормочущий негромкий голос рывком выдергивает назад… - … она сама переволновалась, бедняжка. Она наверняка уже очень раскаивается в том, что не доверяла вам. Не то, чтобы я оправдываю ее поступок, вы не подумайте, я не сторонник насилия, я так и сказал ей, чтобы она нашла вас и просто поговорила с вами. Но она, бедняжка, была так напугана. Видите ли, этот волшебник, которому вы помогали, он убил нашего Грегори. Тела так и не нашли. Моя девочка как обезумела. Я всегда говорил, что она слишком привязана к нему, что такая привязанность может стать большой бедой. Не обижайтесь на нее, пожалуйста, сэр. Вы бы ведь тоже испугались, если бы кто-то проник в ваши совершенно безопасные комнаты. А она такая хрупкая, моя девочка. - Хрупкая, – кажется, истерика все же начнется. - Женщины всегда хрупки, - вздыхает Макгонагалл. – Даже если выглядят так, как будто могут все на свете. Изабелл, бедняжка, была такой же. Казалась такой стойкой, а умерла от простого гриппа. Не обижайтесь на Минни, прошу вас, сэр. Она совсем одна, и ей просто некуда было деваться. Ваш Дамблдор сказал, что мало ли что привидится портрету, да еще такому ненастоящему, как я. Но тут он при всем моем уважении к нему не прав, конечно. И тут я вспоминаю, о чем подумал, когда шел в кабинет. - Почему вы разговариваете?! - Так и знал, что вы об этом спросите, сэр. Все спрашивают, - он вздыхает и умолкает. - И? - И я не могу вам сказать, сэр. Я дал обязательство молчать. Он отвечает так почтительно, что мне очень хочется сказать ему, чтобы он засунул свою вежливость себе в задницу. Но он пока слишком нужен мне, и я молчу. - Тот человек, - начинаю я, перебравшись обратно в гостиную. – Что он делал здесь? - Я не вижу, что происходит в спальне моей девочки. - В спальне, вот как? - Он не пробыл здесь и десяти минут, - охотно объясняет он. – Сначала он попробовал сделать что-то со мной, я это почувствовал, было не слишком приятно. – Макгонагалл ежится. - Знаете ли, я вообще не люблю колдовства. Не то, чтобы оно не добавляло трудностей… Потом у него, судя по тому, как он ругался, не получилось, и он попробовал еще какие-то заклинания. Но я же - ненастоящий портрет. Никогда не думал, что это окажется преимуществом. Вообще-то быть ненастоящим – достаточно скучно. Я не могу общаться с другими портретами, не могу переходить из одного в другой, и… - Так тот человек?.. – перебиваю я. Если Альбус решит вдруг вышвырнуть меня из Хогвартса, что, полагаю, вполне возможно, то, по крайней мере, я должен постараться собрать как можно больше информации до того, как это случится. Старику Макгонагаллу, похоже, все равно, о чем говорить. Ну да, он же неживой, напоминаю я себе. - Тот человек зашел в спальню, потом почти сразу вышел, потом открыл тайник в кабинете, но Минни говорит, что он ничего не взял. Как такое может быть? Потом он посмотрел фотографии и вышел. - Фотографии? - Ну, как вы их называете, колдографии. Посмотрел, вздохнул несколько раз и вышел. - Альбом, - вспоминаю я. – В каком альбоме он смотрел колдографии? - На столике. Там много фотогр… колдографий Минни с этим ее последним мужем – Элфинстоуном. - Элфинстоуном? Он прикрывает глаза. - Мы с Изабелл не одобрили бы брака без любви, но наша девочка оказалась вполне счастлива. Жаль, что их брак длился так недолго. Должно быть, это какое-нибудь проклятье, чтобы она выходила замуж всего лишь на три года. Мы с моей Изабелл вот прожили почти тридцать лет. С колдографий в альбоме, который я перелистываю, смотрит довольная Минерва. Компанию ей составляет высокий, тощий, лысеющий волшебник, в моем представлении сильно смахивающий на Дон Кихота. Кажется, я видел его пару раз здесь, в Хогвартсе. Но это странно – судя по датам снимков, десять лет назад Минерва успела побывать второй раз замужем, а в школе об этом ничего не известно. Кто он был, этот Элфинстоун? Но, кажется, это как раз я и прослушал. - … взял мою девочку осадой, так сказать. Однако его родственники были очень недовольны, что он женится на дочери маггла. Им пришлось скрывать свой брак, чтобы молодые Уркхарты могли учиться в Хогвартсе, не будучи опозоренными. Вот как. Значит, Элфинстоун Уркхарт, двоюродный дед Эварта Уркхарта, поступившего в этом году. Кажется, был каким-то чиновником из министерства… - Ваши чистокровные семейства – это ведь то же, что маггловские дворяне. Сколько предрассудков, мешающих людям быть счастливыми! Как будто бы Бог не сделал нас здесь всех равными, и как будто бы мы все не умираем. Волшебники живут дольше, чем мы, обыкновенные люди, но ведь и они не избегнут участи смертных. Между тем, они совершенно не думают о душе. Для них Рождество – это время веселья, а не время вспоминать учение Христа. И… Что «и» я уже никогда не узнаю. В камине раздается шум, пламя становится зеленым, и из него выныривает Минерва. Сердце останавливается. Под болтовню Макгонагалла я немного пригрелся и почти забыл, что меня ждет. Минерва даже не смотрит на меня. Похоже, она вообще еле стоит на ногах. Стер Альбус ей память или? Кажется, сердце снова пошло, да сразу такими скачками, что вот-вот застрянет посреди горла. Все так же не глядя в мою сторону, слегка пошатываясь, и один раз чуть не роняя палочку, Минерва проходит в свой кабинет и садится за стол. Я иду вслед за ней и устраиваюсь на знакомом стуле напротив. Вот теперь видно, что она уже сильно немолода, кажется, что на посеревшей коже четко выделяется каждая морщинка. А губы посинели. - Я заобливиэйтила Поппи, - взъерошив волосы пятерней, Минерва вытягивает руки перед собой и смотрит на них так, как будто впервые видит. – Никогда в жизни… Я выдыхаю так резко, что она поднимает голову. В ее глазах – удивление, а я не могу поверить, что все кончилось. Она была не у Альбуса. Мне хочется кричать во все горло. Не у Альбуса! Если бы Бог действительно существовал, я бы, наверное, поверил в него прямо сейчас! Боже, всего лишь стереть ей память, так просто! И тут я вспоминаю про Макгонагалла… Он ведь ей скажет. И все же – вдруг у меня есть шанс убедить ее хотя бы не делиться с Альбусом, а я успею за это время узнать, что же с портретом? Вскрою ее разум, пойму, как обращаться с ненастоящим папочкой, сотру ей память, и сделаю так, чтобы старик Макгонагалл никогда не заговорил о случившемся. Минерву, кажется, происходящее интересует мало. Она опустила голову на руки и молчит. Седые пряди разметались по столу, и я ловлю себя на том, что вновь начинаю злиться. Бешенство накатывает волнами, и я контролирую дыхание, стараясь утихомирить желание поднять палочку и что-то сделать с нервной дурой, вывернувшей наизнанку, изгадившей все, что еще оставалось целого у меня внутри. Подвесить ее вверх ногами к потолку? Раздеть? Действительно посмотреть, зеленые ли у нее чулки и носит ли она по ночам белье? Но взгляд цепляется за палочку, одиноко лежащую на краю заваленного всяким хламом стола, и я слегка успокаиваюсь. Вызову, к троллям, на дуэль и отделаю так, что мало не покажется. Но почему не Альбус, а Поппи? Все-таки поверила мне, испугалась, что он сотрет ей память? Но как она сняла с Поппи мой Обливиэйт? Или… Мерлин, даже я до этого не додумался! Сглатываю, глядя в седой затылок. - Ты знаешь, кто это? – глухо спрашиваю я. Не поднимая головы, она качает ей слева направо и обратно. Пальцы впиваются в книгу по трансфигурации летающих объектов, лежащую прямо передо мной. - Как ты взяла мой веритассерум? - У Хогвартса попросила. - Что-о? - Хогвартс иногда дает, если просишь. Ты, что, никогда не просишь защиты у Слизерина? Мне вдруг становится невыносимо страшно думать о том, что она сейчас поднимет голову и мне придется смотреть ей в глаза. Чувствую, как от стыда расползаются горящие пятна по щекам и шее. Как будто мне мало того, что есть… Стараюсь отвлечься, разглядываю полки с толстыми книгами, напольные маггловские часы с корпусом красного дерева и с чугунными шишками, затейливый узор на портьерах, судя по всему, закрывающих вход в спальню, – дракончики выдыхают струйки самого настоящего пламени, которые взбегают по темно-красной ткани вверх и под потолком превращаются в сплетенные друг с другом стебли и листья. Но память неумолимо возвращает к минутам позора. - Ты говоришь, он теперь примется за Гарри, - неожиданно говорит Минерва, оставаясь все в той же позе. - Он за него уже принялся. Она поднимает на меня взгляд. Ее глаза вдруг кажутся мне слепыми. Ах да, она же без очков… - Я понимаю, Северус, что ты не любишь Гарри Поттера, ты ненавидишь Гриффиндор, но хотя бы ради школы… тебе ведь не безразлично то, что происходит в школе, правда? – голос у нее совсем неуверенный, как будто она цепляется за последнюю соломинку, прекрасно зная, что та вот-вот переломится. - Правда, - говорю я. Минерва нервно, неловко улыбается. - Что мы можем сделать, чтобы остановить его? - Ты внимательно слушала, что я говорил. По губам Минервы на миг скользит усмешка, но тут же ее лицо меняется, делаясь абсолютно несчастным. – Ты должен стереть мне память, чтобы он не получил доступ к информации, верно? – голос звучит глухо. Она слегка склоняет голову в мою сторону – королева, принимающая то, что король отправляет ее на эшафот. Я сглатываю. Не могу поверить, что она предложила это так легко. На миг становится страшно, что она вдруг отступит, но Минерва лишь спрашивает: - Куда мне сесть? Тебе придется смотреть все мои воспоминания, чтобы стереть нужное, или это как при Обливиэйте – ты просто заказываешь то, которое… - Просто сядь как можно удобнее, - говорю я тихо. – Я не буду смотреть твои воспоминания. Не больше чем нужно, клянусь. - Не больше, чем нужно, - Минерва кивает, соглашаясь с моей нехитрой ложью, встает, мы переходим в гостиную, и она опускается на диван. На секунду мне кажется, что она вот-вот заплачет, но потом я понимаю, что это просто губы дрогнули, а глаза ее абсолютно сухи. Призываю плед, делаю так, чтобы он укутал ее колени, и наколдовываю на стол стакан с водой. - Скажешь, если будет неприятно. Невнятный кивок. Придвигаю кресло и сажусь. Стоя действовать куда удобнее, но на Мемория Абдиката понадобится слишком много сил. Пару минут мы молчим. Не знаю, почему я даю ей этот шанс. Или просто – не все между нами сказано… Но уже никогда и не будет. Однако, едва я вскидываю палочку, как Минерва останавливает меня. - Подожди, - говорит она торопливо. - Про Ремуса, Северус… - и замолкает. Терпеливо жду продолжения. - Я хочу, чтобы ты знал об этом. Я не согласна была его обучать. Альбус, вероятно, применил Конфундус… - Неужели? Ты была влюблена в него… - Да, - соглашается она, комкая в руках подол. – Я была влюблена в него. А это… - она растерянно оглядывается на меня и потом мимо моего плеча на портрет отца, - хуже Конфундуса, верно? - Минни, девочка моя! – восклицает старик Макгонагалл. - Я никогда… - Неважно, - прерывает его Минерва и решительно поворачивается ко мне. – Я готова, Северус. Делай все, что должен сделать… …А в моей гостиной, кажется, стало теплее. Однако спазмы в руках и ногах еще ощущаются, а в груди неприятно щемит, прием сердечных же и сегодня, и завтра придется пропустить. И, конечно, о варке зелий не может быть и речи - кажется, я второй раз в жизни не выполню заказ от аптеки в срок. Беру палочку и стираю следы Мемория Абдиката. Рыться в памяти Минервы я особо не стал. Не хотелось злить старика Макгонагалла – вдруг еще передумает и расскажет ей все? Недавние воспоминания и так оказались на поверхности. Ну и свежие рубцы от Мемория Абдиката тоже… Еще один относился примерно к десятилетней давности, около десятка других были оставлены в ее памяти гораздо раньше. Мысли мои возвращаются к седому Дон Кихоту. Что за радость любовнику Альбуса вздыхать над колдографиями Минервы и этого типчика с козлиной бородкой? Что он мог искать в ее спальне? И за каким чертом полез в тайник? Судя по воспоминанию Минервы о разговоре в лазарете, наш приятель развлекся с ней не меньше двух раз. Один раз – понятно, пятого февраля, в тот вечер, когда дал ей Сонную одурь. А вот второй… Но хватит! Перехожу в спальню и, не раздеваясь, ныряю в постель. На сон осталось не больше трех часов. И здоровым его не назовешь: после веритассерума, особенно идеально сваренного, мне наверняка обеспечен кошмар. Однако, хвала Мерлину, этот же побочный эффект – гарантия того, что я в эти три часа буду спать. Завтра. Завтра будет тяжелый день. И обо всем, что сегодня произошло, я тоже буду думать завтра.