Дар памяти

Голос Ромулу вырвал ее из тревожной полудремы: - Спишь? - Пришел полюбоваться на мои останки? Кресло заскрипело под его весом. Эухения кое-как приподнялась на постели, старательно отводя глаза. - Вряд ли ты когда-нибудь будешь останками, Хен. - Почему это ты так считаешь? - Потому что у тебя характер – мамин. - Ага. Слишком мамин, - фыркнула она. - Вот я об этом как раз и говорю. Все, что случилось сегодня, - случилось только поэтому. Две ведущие силы не договорились. – Ромулу помолчал. – Поставь себя на место мамы, Малыш. Ты практически всем объявила, что она не выполняет свои обязанности. Ты бы могла прийти к ней и сказать о результатах твоего расследования. Разве бы она не выслушала тебя? Разве не упомянула бы потом твоего имени, если бы ей нужно было рассказать обо всем на семейном совете? - Ты прав, - Эухения склонила голову чуть не до самых коленей. - Это все потому, что ты очень сильная, Хен. Сильнее меня или кого-нибудь в доме. Никто бы не решился сделать то, что сделала ты. Но ты борешься с мамой, ты хочешь быть главной, а глава рода может быть только одна… Я бы не удивился, если бы она передала тебе когда-нибудь обязанности по управлению, но сейчас ты пока не в состоянии управлять родом. Да и нужно ли тебе это? Это ведь очень тяжелые обязанности, Хен… - Я поняла, - пробормотала она, старательно вглядываясь в узоры на покрывале. - А может, ты когда-нибудь войдешь в другую семью, в другой род и станешь там самой сильной волшебницей и главой. Мысль Ромулу неожиданно ее рассмешила. - Ага. Двести двадцать претендентов стоят под окнами! Ромулу, судя по ее ощущениям, хотел сказать что-то, но промолчал. - Знаешь, на празднике урожая, у Руфалдо, когда я устала и Чарли проводил меня в дом, помнишь? - Да? - Он привел меня на второй этаж, к своему кузену, Деметрио. Я хотела лечь спать, но они напоили меня какой-то бодрящей настойкой. И… Она почувствовала шок Ромулу, но уже не могла и не хотела останавливаться – слишком долго это было в ней. - Хен, посмотри на меня, - быстро сказал он. – Что и? Он... они… что-то сделали с тобой? Эухения покачала головой. - В том-то и дело, что нет. Деметрио предлагал, он такой симпатичный, черт побери, прямо как герой сериала, он живет в столице, учится на адвоката и танцует танго. Он сказал мне, что магглы давным-давно избавились от предрассудка, что любить друг друга можно только в браке, - она почувствовала, что краснеет, - и спят, с кем хотят и когда хотят. Что это избавляет всех от проблем вроде браков Эрнесто с Соледад и твоего с Ритой. Он очень умный, правда? Ему стоило нас всех увидеть один раз, чтобы сразу все про всех понять. Он предлагал мне попробовать, как это. Сказал, что я никогда об этом не пожалею, что он умеет обращаться с женщинами. И я шла через весь дом и говорила себе, что мне не нужна эта грязь, что это все ужасно, но на самом-то деле ужасно было другое – ужасно хотелось, понимаешь? Хотелось, чтобы он ко мне прикоснулся. Хотелось, чтобы поцеловал. Хотелось попробовать… все эти ласки, о которых пишут в книгах. Сколько я их понаходила в монастыре! С картинками… И я жалею… с тех пор почти каждый день жалею. Теперь, когда я никому не нужна. Когда Хуан Антонио… я не могу сказать, что он предал меня, но когда он принадлежит этой!.. А я… я первый раз что-то испытывала такое, понимаешь? А теперь – все. Уже никогда. Есть что-то, что уже никогда не возвращается. Она все-таки не удержалась от короткого, сухого рыдания. Ромулу очень долго молчал. Потом спросил осторожно, и совсем не то, что она могла бы ожидать от него. - Хуану Антонио теперь не помочь, да? - Я не знаю. Нужна кровь приворожившего, отданная добровольно. Как она ее отдаст? Это особые, очень мощные привороты. - И он будет любить ее до конца жизни? - Он будет привязан к ней до конца жизни. Как собачка. - Неужели все так плохо? Я что-то помню, мама говорила про принцип двойственности Мезерали в зельях – если создан яд, значит, может быть, создано и противоядие. - Оно и может быть создано, с ее кровью. - Нет, нет, там что-то было еще. Ромулу неожиданно вскочил. - Кажется, я видел эту книжку в нашей библиотеке… Он выбежал за дверь так же неожиданно, как и появился. Эухения спрятала в ладонях полыхающее до сих пор лицо. Думать о том, что он осуждает ее, не хочет даже разговаривать с ней на эту тему, было мучительно. Она просидела так несколько минут, согнувшись почти так же сильно, как старая колдунья из книжки про «Спящую красавицу», потом решительно встряхнулась и нащупала палочку. Темно-синяя книга «О принципах составления и порядке применения заклинаний к редким лечебным зельям» лежала на самой верхней полке. Эухения провела пальцами по бархатной обложке с проеденным молью углом. Как давно она не открывала ее? Целую вечность… Джафар привычно подмигнул ей с титульного листа. Раньше она всегда раскрывала книгу наугад, когда становилось грустно. Сейчас ее интересовал потрепанный лист, исписанный мелкими, причудливо переплетенными буквами, Эухения использовала его в качестве закладки. Почерк едва можно было разобрать – до того строчки походили на арабскую вязь. «Седьмой принцип Мезерали гласит, что природа магии, как и человеческая природа, всегда кажется двойственной. Если есть нападение, то есть и защита, если есть разрушение, то есть и восстановление и целостность. Но если отказаться от позиции двойственности, то мы поймем, что вся магия работает на благо волшебника. Влияние заклятья подразумевает повреждение, то есть зло. Но оно также показывает на уязвимость, и без указания на нее она не могла бы быть выявлена. Так испытания показывают уязвимость человеческой природы, но заставляют задуматься и несут уроки мудрости. Увы, только великим волшебникам дано понимать недвойственную природу явлений во всей полноте, только им дано создавать великие зелья и заклинания, вылечивающие, обходящие самые тяжкие проклятья». - Понимать недвойственную природу, - пробормотала Эухения. – Допустим, сейчас, после того, как Немочь объяснил мне про то, что болезнь – это информация, а не наказание божье, я это понимаю. Но как это использовать? Как?! Она перевернула листок. На обороте было несколько строк, дописанных уже ею самой со слов Джафара: «Первый принцип Мезерали гласит: прошлое - прошло. Мезерали обосновывает это тем, что если рассматривать процесс с точки зрения энергетических процессов, магия, направляемая на разрушение, месть отнимает наибольшее количество энергии. Магия, как и природа человеческая, в первую очередь созидательна. Таким образом, осуществляя месть, удерживая обиду, сожаления и злобу, человек борется со своей природой, выжигает самое себя; магия не выносит насилия над природой. Так, распространенность обычаев кровной мести одновременно с небывалой высотой развития науки составления заклинаний привела к истощению магических общин Востока». «Потому что головой думать надо, прежде чем тратить свою магию непонятно куда! Ну, убьешь ты это несчастное создание Аллаха, а что потом? Потом какая у тебя цель? Прятаться от тех, кто будет мстить тебе или твоему сыну?» Сердитый, необычно эмоциональный голос Джафара и весь тот день она очень хорошо помнила – Джафар единственный раз на ее памяти испортил зелье, пока они разговаривали о Мезерали. Вывалил в настаивающееся уже вторые сутки противоядие порцию непонятно откуда взявшихся лягушачьих глаз. Впервые Эухения услышала о Мезерали от дедушки. Герцог Толедский вообще много рассказывал об ученых прошлых веков. Но, как и другие, он ничего не знал о Мезерали. Одни говорили, что тот был астрологом, вторые ссылались на упоминания его бесследно исчезнувших трудов по нумерологии, третьи настаивали, что такое всеобъемлющее легендарное описание принципов работы магии мог составить только великий знаток ЗОТИ, а всего столько сложных наук на таком уровне якобы изучить невозможно. При этом из 17 принципов сохранились только шесть, и то авторство лишь двух из них не подвергалось сомнению. Именно дедушка надоумил Эухению спросить о Мезерали у Джафара. «Может быть, тебе он расскажет больше, чем мне?» Почему она тогда пропустила эту фразу мимо ушей? И что такого, что мог бы, Джафар ей не рассказал? Впрочем, прошлое – прошло. Мезерали, кто бы он ни был, был прав. Стоит ли отправлять энергию (и магию!) в прошлое вместо того, чтобы - что?.. Какое у нее будущее? Что у нее осталось? За приоткрытой дверью послышался пьяный смех. Рита? Эухения припечатала дверь Коллопортусом с яростью, которой не ожидала от себя самой. Ее рука, когда она опустила палочку, дрожала. Вот и ответ. Она сидит здесь одна, беспомощная, в то время как весь мир веселится или страдает за ее дверью. Она должна вылечиться, несмотря ни на что. Должна. Она захлопнула книгу, положила ее на колени и вздохнула, рассматривая листок в своей руке. Кажется, она действительно сделала что-то не так. Какая была у нее цель, когда она сделала свое сенсационное заявление вечером? Разоблачить Мартину? И устыдить, ага - смешно! И чего она добилась тем, что ее разоблачила? Как будто от этого Мартина побежит сейчас отдавать свою кровь! Тот же Джафар сколько раз говорил, что думать надо минимум на три шага вперед. «Не на один, дорогая девочка, иначе ты никогда не реализуешь свой потенциал. На три. И за каждым движением иметь в голове конечную цель». Как же она забыла это все? Погрязла в своих несчастьях… и слишком больно было вспоминать учителя, ушедшего в ту ночь, когда она вышла из комы. Показалось ли ей, что Джафар стоял рядом с ней в той темноте? И… может быть даже, отдал свой последний год, чтобы она жила? Есть вещи, о которых можно только догадываться, но которые наверняка не узнаешь никогда. А она забыла, если не об этом даре, то о всех трудах, которые он вложил в нее, и обо всем, чем она была для семьи. О том, что ее родили в любви и несмотря на все трудности, хотя тогда уже было понятно, что семья будет тем беднее, чем больше детей. О том, как мама обнимала ее, вернувшись из ссылки, - первее всех и дольше всех, прижимала так, что, казалось, не оторвать. О том, как папа умолял водителя-маггла ехать быстрее, когда вез ее в город с раздробленной ногой. О том, что Ромулу и Грегори… что? Эухения остановилась в недоумении. Она совершенно не могла вспомнить, что они сделали для нее. И когда. Не удалось ей это и через час. Время перевалило за полночь, и в комнате стало ощутимо холодно. Эухения набросила согревающие чары, отправила книгу обратно на полку и собиралась было уже лечь спать, когда в дверь тихонько постучали. Сердце Эухении затрепыхалось. Ромулу вряд ли бы пришел так поздно. Это и вправду оказался Гжегож. Он вошел в комнату медленно, задумчиво рассматривая ее, как будто ожидал найти в слезах или в состоянии намного худшем. - Вы неплохо справились, - сказал он наконец. - Я всегда справляюсь неплохо, - отрезала Эухения. – О чем вы думаете, приходя ко мне в такой час? - О том, что очень удобно быть вашим целителем и жить с вами в одном коридоре. Я имею бесконтрольный доступ к вам в любое время суток. Эухения вспыхнула. - Зачем вы пришли? – спросила она. – Если вам некуда сливать накопившийся яд, можете предложить его Эухенио в качестве ингредиента. Гжегож, против ожидания, промолчал. Он прошел по комнате, зажег по пути пару погасших светильников, потрогал традесканцию. И только после этого заговорил. В его голосе звучала горечь. - Я пришел, потому что вообразил, что нужен вам. Потому что вообразил, что вы хотите исцелиться. Но вижу, что вы на это опять не настроены. Вы сами затягиваете свое лечение, Эухения, почему? Что вы потеряете, исцелившись? Что останется в этой комнате, когда вы вновь выйдете наружу?» «Покой», - подумала вдруг она. И вздохнула. Покой. Она здесь не нужна в течение дня почти никому, а в лаборатории нужна всегда и всем. Ромулу прав. И, должно быть, адская жизнь, как у главы рода, у мамы – отвечать сразу за все. - Я не могу вспомнить слишком многое, - сказала она. Гжегож, опустившись в кресло, соединил ладони и пристально посмотрел на нее. - Что именно не можете? - Я знаю, что Ромулу и Грегори что-то сделали для меня. Что-то очень важное. Гжегож кивнул. - Я думал об этом всю дорогу сюда. Похоже, что часть ваших воспоминаний заблокирована. И мне нужно понять, насколько эта блокировка сильна. Эухения ахнула. - Вы что, опять собираетесь лезть ко мне в голову? - Если бы это не было единственным шансом, уверяю вас, я бы не подумал об этом. Она фыркнула: - Почему? В первый день нашего знакомства вы сделали это без всяких церемоний. - С первого дня многое изменилось, - Гжегож перевел взгляд на ладони и потер их друг об дружку. - Что именно изменилось? - Тогда вы не были мне так дороги, - сказал он спокойно, вновь посмотрев ей в глаза. Наступило молчание, не неловкое, как могло бы быть между ними когда-то раньше, но все равно тяжелое. Оно длилось, пока в коридоре вновь не послышался смех. Гжегож среагировал мгновенно, бросив на дверь заглушающее. - Жена вашего брата, кажется, перебрала спиртного. - Рита? - Не слишком счастливый брак, не так ли? - Вы столько знаете о моей семье, но никогда не рассказываете о себе. - А что вы хотите услышать? Эухения, - Гжегож встал, - черт возьми, то, чем мы занимаемся сейчас… Я расскажу вам все, что вы захотите, но потом. Сейчас вам все равно придется принять это решение. Или… не принять. Она вздохнула. - Вы… собираетесь смотреть все? - Все, включая ваши сексуальные приключения и детские походы на горшок. - Хорошо. Вы можете поклясться, что все равно будете лечить меня, если увидите в моих воспоминаниях что-то, что оттолкнет вас от меня? И что все это останется между нами. Гжегож замер. - Что? – Он помолчал минуту. – Моей клятвы целителя вам недостаточно? - Разве она является магической? - Нет, разумеется, нет. Что ж, клянусь магией моего рода, нет… так будет лучше – клянусь здоровьем моего отца, что не отступлюсь от вашего лечения. Хотите что-то еще более серьезное? Нерушимый обет? Он выглядел очень бледным. Эухения покачала головой. - Не стоит. И выпалила быстро, чтобы не передумать: - Я согласна. Согласна на все. К утру Гжегож сдался. Сеанс проходил в его комнате, чтобы не беспокоить Полину Инессу, и к семи часам ряды бодрящего, выстроенные у кресла, в котором сидела Эухения, значительно поредели. Несмотря на то, что Гжегож действовал очень осторожно и причинил ей боль только один раз, когда, видимо, пробовал пробиться через блок, Эухения чувствовала себя измученной. Наконец Гжегож вышел из ее сознания и, отшвырнув палочку через всю комнату, откинулся на спинку кресла, сдавливая ладонями виски. Эухения потянулась за очередным зельем. - Не пейте больше, - сразу встрепенулся он. - Но вы… - Мне – можно, вам – нельзя. Лучше я прикажу Мартине сделать кофе. - Вы забыли… - Ах да, - он потер лоб рукой, - забыл. Что ж, схожу вниз, сделаю сам. В его отсутствие Эухения оглядела комнату, в которой после переезда сюда Гжегожа была впервые. Раньше у нее создалось впечатление, что он очень аккуратен – так тщательно он следил за своей одеждой, - но теперь оно исчезло: раскиданные вещи из его многообразного гардероба были повсюду. Камзолы и жилеты висели на всех трех стульях, а один даже на дверной ручке. На полу чуть в стороне от входа валялся роскошный черепаховый гребень с инкрустацией из четырех камней - красного, желтого, зеленого и оранжевого цвета. У гребня отсутствовали два зуба, но и без них он явно стоил всех драгоценностей в этом особняке. А вот книг не было нигде, и вообще комната напоминала жилище легкомысленной красотки, которой только и дело, что проводить время перед зеркалом с утра до ночи в ожидании выхода пред очи толпы очередных кавалеров. Если бы не еле уловимый запах мужских духов. Пожалуй, ей нравилось здесь. Нет – очень нравилось. Она уже начала клевать носом, когда дверь распахнулась и вошел Гжегож, левитируя поднос. - Мартина работает как ни в чем не бывало, - сказал он. – И ваш брат Ромулу сидит за столом и разговаривает с ней. Эухения застонала: - Опять! - Вы недооцениваете своего брата. Мне кажется, они до чего-нибудь договорятся. Гжегож подал ей чашку и придвинул свое кресло ближе. Шторы на окне разъехались сами собой – видимо, он тоже был не чужд беспалочковой магии, светильники погасли. Эухения сощурилась от слишком сильного света. - Вы не сказали ничего о том, что нашли в моей голове. - Я нашел блоки. По счастью, это ваши блоки. Это не… - По счастью? В чем же счастье? - А, - он махнул рукой. – Не обращайте внимания. Больше суток на ногах – немудрено заговориться. Это ваши блоки, но… - Но что? - Я не могу сквозь них пробиться. - Вы мало пробовали. Может, стоит быть менее осторожным? - И вы согласны испытывать сильную боль? - Да, все, что угодно, лишь бы… лишь бы вы продолжили меня лечить. - Только я не буду пробиваться сквозь них. - Почему? - Вы слишком сильная волшебница, Эухения. Возможно, ваши навыки в окклюменции и легиллименции хуже, но вы намного сильнее меня. Я не подозревал этого в начале, и да, если хотите, я был слишком самонадеян. Ваш мозг держит оборону так крепко, что мои шансы проникнуть сквозь блоки и не повредить и ваш разум, и мой равны нулю. Он вздохнул, прикрывая глаза: - Я не знаю ни одного специалиста, который мог бы вам помочь. Точнее, я знаю волшебника, обладающего необходимыми навыками ментальной магии, но этот человек… ему нельзя доверять. Нельзя доверять настолько, что… но неважно. - Это потому что вы все видели, да? - Что вы имеете в виду? - Вы узнали, насколько я опасна и без ног, правда? – Эухения без всякой палочки отправила чашку на комод. – А с ногами буду еще опаснее. Гжегож удивленно посмотрел на нее: - Вы имеете в виду приключение на ферме? - «Приключение» - вы это так именуете? Да, именно его. Он повел плечами: - Честно говоря, я никогда не придавал ему значения. - Вы знали?!! - Да с самого начала. Я проник в это воспоминание раньше, чем вы что-то успели заподозрить. Мне не нужно смотреть в глаза, чтобы установить контакт. Я могу стоять к вам спиной и даже находиться за пределами комнаты. Я могу это сделать, даже просто подумав о вас. - То есть… ничего из того, что вы увидели… - Не было новым? Нет. - И вы все это время… - Все это время.., - Гжегож встал и пошел по комнате, сминая в пальцах кружевное жабо, - все это время я… Он остановился на фоне окна. Из-за света его профиль казался темным, и в его голосе чувствовался какой-то надрыв. Он явно хотел сказать что-то другое, но вместо этого заговорил о ней. - Это был неконтролируемый, неосознанный выброс, следствие страха, если хотите – инстинкта, доставшегося каждому из нас в наследство от животного мира. И ваши жестокие сны – это всего лишь следствие ваших страхов. А мощь последствий вашего выброса – это показатель объема вашей силы. Силы, которую вам нужно научиться контролировать, только и всего. Был бы на вашем месте я - при неумении защищаться и незнании стратегии, но при желании жить вырубил бы как минимум двоих человек. Волшебник уровня Ромулу убил бы одного. Волшебник сильнее вас вполне мог бы стереть с лица земли не только ферму, но и вообще всю гору впридачу с собой. - То есть, вы хотите сказать, что это могло произойти с каждым? – Эухения потрясенно уставилась на него. - Именно это я и хочу сказать. Инстинкты действуют впереди соображения, когда нам грозит опасность. Другое дело – иногда мы воспринимаем как угрозу совсем не то, что может ею быть. В вашем случае опасность была. - То есть, вы хотите сказать, что это не делает меня чудовищем? Она почувствовала, как слезы катятся по щекам. - Я хочу сказать, что это делает вас человеком, которому не помешали бы упражнения на контроль. Ваша сила пригодится в полиции или в банде наемных убийц, но и там ее было бы неплохо держать под контролем, иначе вы рискуете убить и себя. - Да, все верно. Наверное, я все же ужасно ненавижу Марту и их всех. Просто Грегори всю жизнь учил меня прощению, и я не хотела признаваться себе в этом. Гжегож придвинул кресло совсем близко и сел. Потом осторожно взял ее руку в свою ладонь и накрыл другой. - Грегори вообще такой добрый, он так много сделал для меня, - сказала она. – И мне так страшно предать его, так страшно быть другой, не соответствующей. - Да, это страшно. Не соответствовать чужим ожиданиям, - тихонько съязвил Гжегож. - Вы не правы. Я не знаю никого благороднее и мудрее Грегори. Он столько всего перенес и преодолел это! Гжегож погладил ее ладонь и запястье. - Юному возрасту свойственно видеть все как черное или белое. Тебе всего пятнадцать, Эухения. Страдания не обязательно делают человека благороднее и не являются залогом того, что он становится мудрым. Иногда страдания и их преодоление озлобляют, и это не всегда можно заметить. Люди состоят из множества оттенков и даже самые привлекательные из них хранят свои неприятные секреты. - Нет, ты не прав, - горячо возразила Эухения. – Грегори для меня сделал больше, чем кто бы то ни было. Он даже пожертвовал собой, чтобы… И тут она вспомнила.