Дар памяти

29 марта, вторник Во вторник я просыпаюсь от того, что снова слышу голос Ромулу: - Северус! Пожалуйста, Северус! Я больше не могу. Он слегка задыхается, как если бы… Нет, это не зов. Может быть, это сон? Его сон. Или все-таки мой? Так бывает, когда чего-то очень сильно хочешь, и оно потом видится на грани сна и яви. Несколько минут я сижу на постели, наслаждаясь теплом утра, прислушиваясь к пространству. Тишина. - Ромулу, - говорю я, как идиот. Потом, как еще больший идиот, повторяю: - Ромулу. Не знаю, что бы я отдал за то, чтобы обнять его, прижать к себе хоть раз. Обнять, как же… Я хочу всего. И хватит уже себе врать, а то прямо как маленький мальчик, который до последнего отрицает, что это он стащил панталоны соседки с веревки и приделал их к сачку, чтобы вытащить из речки-вонючки старый башмак. И все же… если бы это стало возможным, хоть ненадолго, мне и отдать-то за это нечего. Я уже отдал все, что мог. Ему нельзя быть со мной, нельзя. Со мной опасно, а он и защитить-то толком себя не умеет. Я вдруг вспоминаю его в подворотне со сломанной рукой. Стоп. А почему его рука была сломана? Ведь если он маг, то она должна была быть в порядке. И он бы прекрасно себя защитил. Меня прошибает холодный пот. Сопливус, ты еще больший недоумок, чем твои студенты. Ты все себе придумал, идиот, идиот. И все же где-то в глубине души поднимает голос надежда, что есть маги, у которых аллергия на костерост, а другие зелья заживляют куда медленнее. И браслет – браслет ведь был явно гоблинской работы. И при этом он работает в обычной маггловской компании архитектором? Сопливус, кого ты на этот раз решил посмешить? Да даже если бы он тысячу раз был магом, он женат и эта жена вполне реальна, а я приношу несчастья всем, с кем сталкиваюсь, а еще весь его пыл испарится, когда он узнает, кто я такой, так что в этом направлении лучше даже не начинать. Бросаю взгляд на будильник. Без пяти семь. Отличные мысли, черт возьми, для того, чтобы испортить себе утро! А вечером… вечером Ричард опять ждет меня там, в нашем кабаке. И хотя он приходил туда искать брата и, как помнится, нашел, надо все же поменять «наше место». Тем более что оно уже явно не наше, да, наверное, в связи с женитьбой, и не Ричарда. Думать об этом не хочу, потому, быстро закончив все процедуры и наскоро выпив утреннюю чашку чая и зелья, выхожу во все еще пустынный коридор. До появления галдящей толпы учеников – минут двадцать. Я пользуюсь этим, чтоб не спеша, сделав несколько кругов, пройтись до Большого зала, и заодно проверить чары. Филиус встречается мне в холле, семеня маленькими ножками, он здоровается и, подходя поближе, задорно подмигивает. Я стараюсь не улыбаться, но улыбка так и просится наружу. Впервые за несколько месяцев я чувствую себя в Хогвартсе в безопасности. Разумеется, Альбус может распознать чары Филиуса и снять, он директор и Хогвартс подчиняется ему. Но тогда мы с Филиусом мгновенно узнаем об их исчезновении. Чары завязаны на него. Он рискнул сделать это, и я ему благодарен. И за то, что заканчивая плести чары вчера в моем присутствии, он вытянул руку вперед и вверх, как будто пробовал нечто упругое, но невидимое для меня на прочность, и сказал: «При необходимости повторим». ----------------------------------- Портключи мне на этот раз выдает Марианна Маршан. За те несколько раз, что я ее видел вечером и в выходные, у меня сложилось впечатление, что она не расстается с двумя вещами – с чашкой чая и с телевизором. Теперь к ним добавилось вязание, брошенное в кресло при моем появлении. Сериалы она обычно смотрит в соседней комнате, по крайней мере звук доносился оттуда, но теперь телевизор перемещен в зал. Оглядываюсь по сторонам – вроде ничего не изменилось. - А Хенрик? - У Карла, - говорит Марианна, призывая на столик невзрачную металлическую расческу с двумя сломанными зубчиками и округлый камешек. – Расческа – до Ричарда, камень – в Хогвартс. - Кто такой Карл? По выражению ее лица я понимаю, что допустил ошибку. - О, друг Хенрика. Никто не знает, где он живет. Хенрик отправляется к нему всегда, когда устает после лечения и не хочет, чтобы его трогали. Она говорит это таким странным тоном, что я понимаю – расспрашивать ее нельзя. - Но в девять он обязательно вернется, - фальшиво радостным голосом добавляет Марианна. – В девять тридцать к нему приходит постоянный пациент. Осторожнее с камнем. Активность прекратится после девяти. - Все в порядке. Спасибо. Все действительно в порядке. Я именно так и просил. После девяти мне нужно отнести восстанавливающее зелье Люпину. И да, да, разумеется, это лишь предлог, чтобы поскорее прекратить тягостное общение с Ричардом. В парке несколько минут гуляю среди магглов, с удовольствием глотаю влажный воздух, и, как дурак, оглядываюсь, будто здесь в толпе можно действительно увидеть Ромулу. Впрочем, почему бы нет? Он ведь живет недалеко отсюда, а работает еще ближе. Несколько секунд борюсь с искушением бросить все и просто пойти туда. Просто увидеть его, спросить. Одергиваю себя. Понятное дело, что я не успею. А если Ричард позвал меня, это важно. Это на данный момент всего важнее, как бы мне ни хотелось туда не идти. Да и не надо искушать судьбу. Не надо. Я переживу. Больше – не надо. Но как странно, однако, вела себя Марианна Маршан. Как странно она отреагировала, когда поняла, что я не знаю, кто такой Карл. «Активность прекратится». Ах да, она же полька… Полька, которая смертельно напугана. Оттого и бегает в телевизор. И, если я еще не разучился как следует различать запахи, по той же причине и алкоголь добавляет в чай. Ну хватит трусить, как нашкодивший недоросток. Соберись, Сопливус. Пересекаю дорогу и решительно вхожу в клуб. ----------------------------------- Здесь все по-прежнему. Парочек мало, как и всегда во вторник. Ричард занял для нас свой излюбленный столик по левую сторону в середине зала. И выглядит все так, будто ничего не изменилось. Хотя совершенно ясно, что изменилось все. Оглядываю зал, неторопливо потягивая содовую. И ага, старательно обходя взглядом то место, где сидел тогда, в нашу первую встречу, Ромулу. - Кого-то ищешь? - Не тех, кто мог бы на нас напасть. - А… - Ричард мрачно отпивает глоток. - У меня время до девяти вечера. - Успеем. - Как поживает Берилл? - Это я должен у тебя спрашивать. Ты ее видишь куда чаще, чем я. Один ноль. - Что ты хотел? - Есть новости. Дело о нападении в Лютном переулке закрыто за отсутствием подозреваемых. - Неожиданно. - Предсказуемо на самом деле. На тебя у них ничего нет. Твое алиби нерушимо, как скала. Попробуй-ка оспорь слова самого председателя Визенгамота. Живых свидетелей твоего присутствия в доме Горбина в тот вечер тоже нет. И больше никого на горизонте. - Его закрыли слишком быстро. - Да. - Это означает… - поднимаю стакан. - Это означает, что никому не хочется портить квартальные показатели, Снейп. Наш приятель вряд ли связан с авроратом. - Почему ты так считаешь? - Потому что были бы следы. Невозможно не наследить. Даже Андерс наследил. - Они и были. - Что? - В голове Рэнделла, - поясняю я. – Он наследил там десять лет назад. Рубцы от заклинания, которое известно только ему. Ричард открывает, потом закрывает рот. - И какого драккла ты мне это раньше не сказал? - Не успел. Ты в последнее время не жаждал со мной общаться. - Не могу удержаться. - А ты бы на моем месте жаждал? Послушай, Снейп, я знаю все твои мотивы, благородное стремление уберечь меня от Анабеллы и прочее бла-бла, но тебе никогда не приходило в голову спросить меня, что я думаю по этому поводу? Тебе не пришло в голову спросить меня, может, я могу с этим справиться сам и без посторонней помощи? - А ты мог? - А ты никогда не задумывался, как я достаю тебе компоненты от вейл? - От чар Анабеллы нет амулетов. - Если ты не знаешь об их существовании, это еще не значит, что их нет. Есть амулеты, талисманы, артефакты, которые блокируют любую восприимчивость к магии, включая заклинания. Да, у меня тоже такой был… До воскресного вечера. До сих пор выгребаю из кармана желтую стеклянную пыль. Но сдаваться просто так не хочется. Изображаю невозмутимость: - Ты разве не собирался так или иначе жениться на Берилл? Помнится, ты изначально представил ее мне, как свою невесту. - Собирался. Но это не тебе решать, с кем и когда мне жить и спать, Снейп, ты понял? – он почти орет, и если бы не заглушающие и отводящие, на наш скандал бы уже сбежалось ползала и еще ползала навсегда запомнило бы, как меня зовут. В этот момент мне очень хочется сказать, что это все-таки мне решать. Сюзерен здесь как-никак я. Не знаю, что меня останавливает. Кажется, что не в последнюю очередь воспоминание о жалком лице Люпина. Или соображение, что от гнева и обиды Ричард тролль знает что способен натворить. Но сказать хочется очень. Ричард не смотрит на меня. Все еще в ощущении собственной власти над ним я ожидаю его привычного раскаяния, стыда. Да, это бы точно обелило меня в собственных глазах, как и его гнев. Но вместо этого Ричард просто двигает по столу бокалы, выкладывает на него зажигалку и фонарик, выстраивая только одному ему понятный узор. - Ты везунчик, Снейп, - говорит он спокойно, и от этого ровного, полностью контролируемого тона у меня появляется ощущение полнейшего игнорирования. Я ему чужой, да чужой. Я сюзерен, но меня больше не принимают в расчет. Мои команды – да, меня – нет. - Ты – везунчик, потому что ты бисексуал и при этом топ. - Я не давал тебе права обсуждать мою личную жизнь. - Ты бисексуал и при этом топ, - не обращая на меня внимания, продолжает Ричард. – Ты не нуждаешься в том, чтобы что-то делали с тобой. Для меня это регулярная потребность. Не закрывая эту потребность, я перестаю функционировать как пригодный к работе механизм, хозяин. И все-таки я сдерживаюсь и не ударяю. По счастью, и молния не ударяет тоже. - Думалка ломается, - говорит он насмешливо и одновременно с таким холодом в мой адрес, что его слова могли бы заморозить ад. – Перестает вырабатывать идеи. Для того чтобы закреплять подобные потребности среди здравомыслящих людей существуют брачные контракты и… дружеские договоренности. Так вот, время, господин, было необходимо мне для того, чтобы разобраться, смогу я обходиться без удовлетворения данной потребности или нет. Но решение приняли за меня. Брак, угодный хозяину, скрепленный магическими клятвами верности, безусловно, важнее потребностей какого-то раба. - Ричард одним глотком осушает полстакана. - Прости. - Что? – его изумление можно пощупать рукой. Я и сам не знаю, как у меня вылетело. Кажется, я даже перед Альбусом никогда не извинялся. Только перед Лили. Ну и перед Поттером, когда он меня принуждал. - Прости, - я опускаю взгляд. Если бы стыд мог жечь буквально, а не метафорически, от меня бы уже осталась одна дыра. Оплавленная по краям дыра. – Я… могу это как-то исправить? Прежде чем ответить он думает минут десять, при этом отводя взгляд так, как будто мой вид марает его: - Не знаю, Снейп. Возможно, да. А возможно, и нет. Но когда он произносит эти слова, мне кажется, что мне только что отменили смертный приговор… - Вообще-то это не одна новость. – Он не дружелюбен, но уже и не холоден. И его всегдашняя уверенная деловитость действует на меня так, что мне вдруг хочется вскочить и пойти танцевать. Мне хочется напиться. Нет, сразу и то, и другое. Я… счастлив? Если бы я не знал, что это теперь для меня невозможно, в эти минуты я бы так и сказал. - Какие еще? - Горбин пообещал двадцать тысяч галеонов тому, кто придет к нему с твоей головой. - Что-о-о? В первые секунды мне кажется, что я ослышался, потом кажется бредом, шуткой, но Ричард явно не расположен шутить. - И нам надо с этим что-то решать, - говорит он. – Сначала я думал, что имеет смысл прогуляться до него под оборотным и показать твои воспоминания. Тем более у тебя теперь есть думоотвод… «Нам». Ричард сказал «нам»… - Но потом я подумал, что он сволочной и злобный, но умный. Не может же он не понимать, что тебе его брата убивать незачем. Так что я решил наведаться к нему сначала один. Ну как один, с ребятами, конечно. Он замолкает, катая стакан в пальцах. - И что? - Так вот. Дело в Уэнделл. Он снова замолкает. Снимаю отводящие чары, чтобы нам принесли выпивку. - А дело Уэнделл закрыли? - На неделю раньше твоего. Несчастный случай. Интересно… - Так что с ней? - А с ней много всего. Горбин говорит, что она прибилась к нему сразу после окончания Хогвартса и была ему как дочь. Год жила вместе с ним и его женой, вот они и прикипели к ней. Год назад, в апреле, жена Горбина умерла, а у Мэри появился парень, да вдобавок, как она сказала Горбину, не из простой семьи. В общем, она продолжала видеться с Горбином, но решила порвать с Лютным вообще. Переселилась в Косую аллею, прекратила делать зелья для Горбина и стала делать зелья для аптеки. Снимала вместе с братом Джорджем квартиру в маггловском Лондоне. И вдруг в конце прошлой осени опять резко вернулась в Лютный, опять стала варить зелья для Горбина и не только для него, таяла на глазах и кончила тем, что умерла от передозировки дурманящего зелья. Потом горбинский брат предложил написать тебе. Он стал настаивать на этом и просил Горбина сделать это лично. Но Горбину из-за горя было не до этого, а дальше чем дело кончилось, ты знаешь. Горбин уверен, что Мэри убили специально, чтобы подставить тебя. - И поскольку того, кто это сделал, он уничтожить не может, его ярость обращается на меня… Остроумно. - Более чем. Пока тебе лучше вообще не высовываться из Хогвартса, даже в Косой. - Мне через неделю сопровождать детей в Хогсмид. - Тебя может кто-нибудь подменить? Придется опять врать Альбусу о своем здоровье. Никогда не думал, что буду ему так много врать. Ричард кидает взгляд на наручные часы и показывает мне: остается около получаса. - Так что еще об Уэнделл? - Кое-что есть. Ее брат, например, исчез сразу же после похорон сестры. Из квартиры, которую они снимали, вынесли все подчистую, даже мебель исчезла. Хозяйка, живущая в соседнем доме, ничего не знает, ничего не слышала и смертельно боится к ней подходить. - Отпугивающие чары? - Если они и были, то их уже сняли или они рассеялись. А если на ней Обливиэйт, то это уже не ко мне. Да уж, это ко мне. - Это одна сторона. - Но есть еще одна? - Есть. Я опросил официантов в кафе, где работал ее братец, и попытался выяснить что-то о Мэри. Оказалось, она несколько раз приходила к брату в прошлом году, да не только с парнем, а еще с его старшим братом и сестрой. Парень с братом еще заходили потом к Джорджу несколько раз. Они испанцы. Парня Мэри все называли Красавчик Макс, хотя он, по описанию, довольно уродлив, его брата зовут Ромулу. - К-как, как ты сказал? Имя словно ударяет в меня, хлещет наотмашь по лицу. Он все-таки маг! И он бывал в Косом переулке. И теперь… теперь мне даже надо найти его. - Больше о них никто ничего не знает. Но я подумал о двух вещах. Во-первых, если это действительно непростая испанская семья, то, хоть магов в Испании в разы больше, чем в Англии, найти отпрысков благородных семейств с такими именами не должно составить труда. Во-вторых, есть еще один пункт, который кажется мне интересным. После того как умерла жена Горбина, Уэнделл, по его словам, ударилась в религию, да так, что даже крестилась и постоянно посещала католическую церковь. - И ты думаешь, это церковь, в которой священник - маг? - Я уже не думаю, я знаю. Один из моих людей прислал мне сову, и я собираюсь туда завтра наведаться. Снейп, если мы найдем его, то… То сможем обменять у Горбина на меня. Наверное, в имеющихся обстоятельствах не такой уж и поганый план. Тем более что не обязательно менять его живым. - У Горбина были домовые эльфы? - Два, но их убили еще в ту ночь. - Убили? Как? - В материалах дела сказано, что их нашли повешенными в горбинском кабинете. Мда. Такого я еще не встречал. Повесить домового эльфа означает сначала к нему подойти. Я вспоминаю о том, что Тинки не смог войти в мой кабинет даже тогда, когда я открыл дверь. Наш добрый друг заблокировал ему все возможности аппарации. А еще он выманил Барона на открытое пространство и вырубил его Термино Спатиум. - Что еще есть в материалах дела? Уж если Ричард видел его, то надо пользоваться. - Только описание разгрома. Могу прислать тебе воспоминание моего человека. - Хорошая мысль. Ричард делает очередной глоток. Очевидно, мне надо сказать ему, что Ромулу теперь займусь я сам. - Хочешь завтра со мной? – спрашивает вдруг Ричард. Вот так. «Хочешь завтра со мной?». И от этой фразы я вдруг чувствую себя еще большим ублюдком, чем раньше. Куда большим, чем весь этот месяц, да. Он просто не может быть со мной таким… добрым? Это невозможно для меня – иметь право на чью-то доброту. Я отворачиваюсь, притворяясь, что собираюсь вставать, но на самом деле не в силах вынести его взгляд. Я просто не имею право сказать ему, как я этого хочу. - У меня отработки. Встаю, перевожу взгляд на дверь и застываю. Потому что около двери стоит и смотрит на меня Ромулу. Как мы оказываемся в парке, я не помню. Опоминаюсь только тогда, когда мы стоим с ним на каком-то газоне, под деревом, с голых веток на нас льется дождь, а мы вцепились друг другу в руки и смотрим друг другу в глаза, и смотрим. И я осознаю, что Ромулу говорит: - Я… послушай, я просто испугался тогда. Себя. Своих чувств. Я ненавидел тебя, пытался тебя забыть, обзывал предателем, накручивал себя, как мог, но ничего не выходило. И я ненавидел себя за то, что не могу справиться с чувствами, а потом понял, что я не хочу, вообще не хочу тебя забывать. Я… я хочу быть с тобой. Хочу всего. Я, кажется, люблю тебя… Я теряю дар речи. Нет, это невозможно! Это просто невозможно, чтобы так… А он просто тянется к моим губам. Мне хочется оттолкнуть его, посмеяться его наивности, объяснить, что все это глупости, что он мальчишка, который не видел жизни и ничего не понимает, и так нельзя, но разум отказывает, отключается совсем. И я не выдерживаю, хватаю его за плечи и прижимаю к себе, вторгаюсь в его рот, даже не успев как следует прочувствовать вкуса губ, целую, подчиняю. Он надрывно стонет и хрипло шепчет: «Еще!», когда я отстраняю его, чтобы перевести дыхание. Его дрожащие коленки упираются мне в ноги, и я держу его одной рукой, крепко, чтобы не упал. Другой провожу по волосам, потом указательным пальцем обвожу контур лица, целую в бровь, зарываюсь носом в шею, вдыхаю. Мое! Это все – мое. Мне кажется, я не произнес ни слова вслух, но он – слышит. - Твое. Твой, - говорит Ромулу, вжимаясь в меня. – Только твой. И это… это… это так правильно, что иначе никак и назвать нельзя. Потому что в этот момент я знаю – он существует на свете только для меня. А я здесь просто потому, что есть он.