Дар памяти

В гостиной Ромулу не глядя посылает в мою сторону продавленное кресло, сам садится в дальнее, как в первый день знакомства. Повсюду бардак: стол, ковер, верх шкафа – все завалено вещами и маггловскимибумагами. На полу между нами лежит опрокинутая ваза с сухими колючками – Ромулу даже не подумал поднять ее, просто переступил. Он обхватывает себя руками: - Ну? - Что ты хочешь узнать? – спрашиваю я. Сердце дрожит, словно пойманная медуза – кусок желе на столе у повара. Ромулу молчит. Долго. Не меньше пяти минут. Я за это время двадцать раз успеваю почувствовать удушье и вспомнить, что вообще-то болен. Но пить зелья при нем сейчас – это словно демонстрировать «вот, смотри, до чего ты меня довел». Глупо и стыдно. Неожиданно я начинаю чувствовать злость. Снова оправдываться! Но когда я решаю уже встать и просто уйти, предоставив потом заканчивать дело Ричарду, Ромулу заговаривает. - Тогда, на набережной, ты сказал, что соврал… что ты никого не убивал… но ты был с ними, с пожирателями… даже если не правая рука… но ты же не мог не… ты же не мог? Он отворачивается с досадой, и это жалкое оборванное «не мог» вдруг говорит мне про него все. Мерлин, да он же и вправду в меня влюблен. Он несколько дней не мог отойти от потрясения и все равно цеплялся памятью за мои слова про вранье, все равно пытался оправдать хоть как-то, поверить мне, а не кому-то другому. И тем труднее было ему это сделать, что я сам перед Мартой оговорил себя, и он не знал, верить тому, что видел, или тому, что слышал, и все равно надеялся, что я вернусь и скажу что-нибудь подтверждающее его веру в меня. И его решимость то таяла, то возрастала, а сейчас опять истаяла, и ему страшно до чертиков, что я сейчас ее опровергну. А я схожу с ума, потому что не знаю, что делать. Потому что вот он, близко, только протяни руку – и стоит даже не соврать, а просто умолчать некоторые факты, подтвердить его собственные желания, и он весь будет моим. А я этого хочу так, будто в жизни никогда не желал ничего сильнее. Будто это самое главное сейчас и вообще. Будто это что-то исправит, изменит в моей жизни навсегда. Может быть, то, что разрушилось, когда я столкнулся с Поттером, приехав в Хогвартс. И вопрос только в том, до каких же пределов Ромулу будет таким слепым. Как долго он сможет оправдывать меня. И в какой момент наконец увидит, что сделал в своем воображении красавицу из чудовища. А ведь он совсем не глуп, должен же он это увидеть когда-нибудь. Так почему бы не сейчас… - Я не расскажу, я покажу, - говорю я. И собственное спокойствие пугает меня. Я всегда был мастером разрушать собственную жизнь, вот и сейчас – решился и как отрезало, никакой жалости ни к себе, ни к нему. Я никогда не буду больше ждать, пока меня бросят. И я показываю, напрямую, как бывало с Альбусом, только чуть больше усилий, все-таки Ромулу не легиллимент. Не всю стычку в Лютном, на это времени нет, у меня сегодня дежурство, но ключевые сцены, и Вим Дедуко, все из того, что могло бы заинтересовать его до появления Риты. Когда я заканчиваю, он абсолютно безэмоционален. Не то чтобы я ожидал, что он прикажет мне убираться, но по его лицу ничего нельзя прочесть. И это пугает. - То есть, ты знал, что твое заклинание их убьет, - наконец уточняет он, и у меня от его спокойствия мурашки по коже. Такого я его еще не видел. И я вдруг понимаю – он мог бы убить меня. На дуэли, в схватке – мог бы. - Да. Я знал, что оно их может убить, - смотрю ему прямо в глаза. Он кивает. - И так же раньше? Ты… люди умирали раньше после?.. ты зельевар, значит, если ты был пожирателем, наверняка темные зелья, яды… еще что-нибудь. Кажется, я ошибся, и он смотрел на все это куда более трезво, чем я предположил. В этот момент я понимаю, насколько недооценил его, не разглядел за юношеской порывистостью чего-то более серьезного. И эта рассудительность, это спокойствие, даже холодность вдруг самым непостижимым образом дает мне надежду. И что-то ломается во мне, и я верю… начинаю верить, что он поймет. Поймет даже то, что я сам не до конца понимаю. И я рассказываю. Я действительно вдруг рассказываю все, по крайней мере то, что можно рассказать. Про то, как бредил идеями Лорда и ненавидел отца, про то, как интересно было с Люциусом, про то, как я гордился, что меня выделяли, и про то, насколько мне было плевать на остальных. И как Лили пыталась спасти меня, но не преуспела. Как я варил яды для Лорда, как позволил заклеймить себя. Как вовсю делал пожирательскую карьеру, а потом случилось пророчество. Как погибла Лили, а я не смог сделать ничего, чтобы ее спасти. Рассказываю и понимаю – как глупо было надеяться, что он поймет. Это все невозможно понять. Чтобы понять такое, нужно простить, а такие вещи не прощаются. А он слушает внимательно, с ровным выражением лица, не перебивая. А я, между тем, опускаю глаза все ниже. Закончив же рассказ, вообще встаю и отхожу к окну. Я не могу, не могу его видеть. Хуже, чем перед Лордом гневающимся стоять, честное слово. За окном – темная улица, редкие глаза неразбитых фонарей и в кои-то веки клубы наползающего невесть откуда тумана. А за спиной – молчание размером со всю ночную громаду Хогвартса, и мне кажется, что никакая сила не заставит сейчас меня обернуться. - Северус, - говорит вдруг Ромулу, вставая и постукивая пальцами по стулу. Я смотрю на него, совершенно не понимая. А он обходит стол и подходит ко мне. Все ближе, а потом подступает вплотную и обнимает меня. И я в ступоре, я еще не отошел после того, что вывалил на него, а он прижимается все сильнее и говорит, пряча лицо мне в мантию: - Как же я рад, что ты вернулся. И я тогда решаюсь и осторожно касаюсь ладонью его спины. Футболка мокрая. А я все еще поверить не могу, что вот он - в моих руках. Что после всего услышанного он позволяет телесный контакт. А он, выпутавшись из моих рук, бросив на меня короткий взгляд и на секунду спрятав лицо в ладонях, говорит вдруг, отводя глаза в сторону: - Возьми меня. И я вновь не сразу осознаю, что он говорит. Я все еще слишком там, в том, что я делал и чему нет оправдания, и я просто не могу понять, как он может… Ну не может же он настолько меня оправдывать?! И вдруг я понимаю – ему нет нужды меня оправдывать. Понимаю, что так тоже бывает. Что он не влюблен – любит. А для любви виновность или невиновность неважна. Это не укладывается в моей голове. Ни это, ни то, что он просит взять его. Прямо здесь, сейчас. До дежурства остается час, но даже не в этом дело. Я просто не готов. Потому что вдруг понимаю – это что-то, что гораздо больше всего, чем когда-либо было. Слишком всерьез. Это не то что с Фелиппе - просто отвлечься. Это не то что с Альбусом - быть с ним, стараться продлить это изо всех сил, но все это время знать, что настанет день, когда все будет кончено, знать, что это никогда не превратится в нечто законченное и полноценное. Ромулу будет принадлежать мне, но и я буду принадлежать ему. Это как разрушение, потеря себя, взамен которой можно приобрести нечто большее. И это страшно. Потому что сРомулу – это навсегда. - Возьми меня, - сдавленно говорит он. – Хочу почувствовать по-настоящему, все… тебя. – И восклицает: - Не могу больше без тебя! И в этом отчаянии – весь он прежний, но я его знаю уже совсем другого. И Мерлин знает, каким узнаю еще. В одном – целый мир. Раньше я не понимал этого выражения, а теперь – вот же оно. И этот целый мир – мой. Он переплел пальцы и сдавливает их так, будто сейчас сломает. Я расцепляю их и беру в свои. Потом целую его в левую ладонь и чуть выше – в запястье. Он смотрит напряженно, ожидая ответа. Я качаю головой. Этого не должно быть. И не может. Я же помню про плату. Как это еще иначе может быть, если только он не пострадает из-за меня? - Ты женат, - напоминаю я. – И ты ведь на самом деле не хочешь изменять жене. - Я уже изменил, - напоминает он с досадой, как будто разговаривает с маленьким. – Ты же сам меня хочешь! Хотел тогда! - Ты не понимаешь, чего просишь. Меня могут убить в любой момент, а ты потом… - Да. Но тогда у меня будут воспоминания. И ты видел Марту. Она ведь не оставит меня в покое. Ты не знаешь, что она сделала с Эухенией. Думаешь, что ей не взбредет в голову повторить это со мной? А так по крайней мере в первый раз я… – Он вдруг вскидывает голову в гордом и отчаянном, и очень аристократическом жесте: - Ты хочешь, чтобы я встал на колени и умолял тебя? Что ж, я буду. И этого я уже не могу вынести. Он соскальзывает на пол мне под ноги, и я ловлю его, поднимаю, опираясь на подоконник, опрокидываю на себя. Прижимаю к груди, чувствуя, как под футболкой частит его сердце. - Ты пожалеешь потом, - шиплю. Но я уже сдался. Я всегда перед ним сдаюсь. С самого начала это было ясно, только я отрицал до последнего, упрямый осел. Но какому человеку захочется, чтобы им вертел мальчишка намного моложе? А он целует меня, влезает в рот своим языком, черт бы его дери, отнимает остатки разума. Руки его стаскивают с меня мантию, я и не замечаю, что он творит. И когда только успел разделаться с пуговицами сюртука? Я сам без магии с ними не справляюсь. Потом, когда воздуха перестает хватать, мы наконец отрываемся друг от друга, но тут же оказываемся в кресле. Он оседлал меня, упираясь пахом мне в живот, и его горячая, влажная спина вздрагивает под моей ладонью. А он начинает ерзать, поднимаясь и опускаясь, и если бы у меня была еще душа, в этот момент я готов ее отдать только за то, чтобы все это длилось. Он распустил волосы, и они лезут мне в рот, в нос, но они смешиваются с моими волосами, и он тоже это замечает, и запускает в них пальцы, начиная смешивать специально, и я ловлю его пальцы, и сплетаю их с моими. Наши волосы зажаты между ними, это больно и мне, и ему, но мы не двигаемся, смотрим друг другу в глаза, а потом, невзирая на боль, начинаем целоваться. Потом обхватываем друг друга руками, и просто так сидим. И я его ужасно хочу, так, что, кажется, в брюках все к драккловой матери сейчас лопнет, член разнесет на мелкие ошметки, но прижимать его к себе, вот так чувствовать тело к телу – гораздо важнее. Наконец он слезает с меня и тянет за руку, и я послушно иду вслед, переступая через горы вещей. В длинной, узкой спальне все тоже разбросано, на постели валяется скомканное одеяло, Ромулу отбрасывает его и раздевается, кидая вещи прямо на пол – быстро-быстро, будто боится, что я передумаю. Но мне кажется, невозможно передумать, хоть раз прикоснувшись к нему. Потом он ложится на постель, и, перехватив мой озабоченный взгляд в сторону часов, раздвигает ноги, предлагая всего себя. Я тоже стаскиваю наконец и брюки, и рубашку, и ложусь рядом, веду ладонью по крохотным, но вызывающе торчащим коричневатым соскам – между ними несколько серебристых волосков, а в волосах ни одной светлой пряди, так странно, что он начал седеть с груди. Ромулу ерзает нетерпеливо и тянет мою руку вниз, к недлинному, но совсем не тонкому члену. Но я решаю - губами. Никто не накладывал очищающих, и я чувствую его естественный запах. Мальчишка, который весь день провел в тесных джинсах и потом не мылся. Это должно бы отталкивать, тем более меня, с моим-то носом, но почему-то все наоборот. Я слизываю с его члена дневную грязь, стараясь не думать о том, что я делаю, беру так глубоко, как только могу. Я должен сделать все, чтобы он никогда не пожалел. Он вцепляется мне в волосы и тоненько стонет, но потом так требовательно говорит: «Северус!», что невозможно не повиноваться. Отпускаю его с сожалением, я бы бесконечно трогал его, целовал и брал в рот все, что можно взять в рот, но он хочет другого. И время, чертово время… Когда я сгибаю его ноги, а он глазами указывает на крем на комоде, я на секунду чувствую стыд при мысли о его жене, но потом заталкиваю все это куда-то на самый край разума – в конце концов, он взрослый, он сам так решил. Я знаю, что, возможно, буду винить себя потом. Но не сейчас. Слишком велико искушение почувствовать – каково это, когда тебя любят. Подготовка не получается - он торопит меня и насаживается, и морщится от боли, но все равно упорно подается навстречу. И я никак не могу его осадить. Он просто неуправляем сейчас. И все мои иллюзии, что я могу сделать все так, как надо и как лучше, рассыпаются в прах. Но подспудно я все время чувствую: что бы я ни сделал, это будет для него как надо. И это придает мне смелости. И когда я вхожу - он узок и совсем не раскрыт, и у меня бы на его месте сейчас летели искры из глаз, и я вижу, чувствую – ему больно, но он не издает ни звука, и когда я пытаюсь остановиться, замедлиться, изо всех сил подается тазом вперед. И я ругаюсь сдавленно, а он прижимает меня к себе и шепчет: - Да, все так, хорошо. Наконец-то хорошо. И если бы я не любил его уже, я полюбил бы его сейчас, когда он обвивает меня руками, с этой горячностью того, кто хочет все попробовать, и безумной доверчивостью – обвивает меня, чудовище, забывшее, что оно чудовище. Но он обнимает меня, молча и так сильно, и одновременно так заботливо, как будто это у меня первый раз и он во мне, а не я в нем, и как будто это меня стоит защищать и беречь, и я действительно забываю, кто я и что я, и начинаю верить, что все правильно и хорошо, и только чувствую его всем собой, а потом раскачиваю его, сначала потихоньку, а потом так, что уже почти не понимаю, что творю, и как ни стараюсь быть бережным, все равно не могу не забыться. Когда все заканчивается, и он, содрогаясь всем телом, несколько раз вскрикивает, а я рвано выдыхаю в ответ ему в рот и, обвалившись на него, прихожу в себя, то тут же пытаюсь выйти, но он обхватывает меня крепче и снова шепчет мне в самое ухо: - Северус, как хорошо. Как же хорошо. И это «Северус» - это так важно сейчас, как будто за всю жизнь не было ничего более важного. А потом, когда я все-таки выхожу, осторожно, медленно – его пальцы там, размазывают мою сперму по покрасневшему анусу. И когда я это вижу, меня словно пронзает током всего, пах, живот, грудь. В этом его движении нет ничего непристойного, или он так чист для меня, я не знаю, но он словно бы снова так соединяет меня с собой, и это соединение длится и длится. И я понимаю, что я с самого начала это знал. Тогда, когда увидел его впервые, уже знал, что он предназначен мне, я всегда это чувствовал, просто боялся поверить, потому ли что он был маггл, или потому что совсем мальчишка, или потому что так опасно со мной, или потому что я так хотел продолжать эту нервную, с вечными недоговорками, с вечным ожиданием, что вот-вот грядет катастрофа, связь с Альбусом, – уже не важно. Важно, что признался наконец, будто признался в собственной ориентации. Да, влюблен в мальчишку, который младше меня на двенадцать лет. И который – в этом я сейчас уверен – никогда не разлюбит. Потому что то, что между нами – сильнее всего. И эта мысль и потрясает, и одновременно я чувствую странное спокойствие. Так обычно бывает, когда долго ждешь чего-то плохого, на что ты обречен, и оно наконец сбывается. Может, бывает хоть немного обреченности и на хорошее? Потом мы, как малолетки, тискаемся и никак не можем отдышаться. Потом я привлекаю его чуть сильнее, и он едва заметно морщится, и мне хочется спросить, не поранил ли я его. А он вдруг наклоняется и целует мой член, проводит по головке языком, посасывает ее. Я чувствую мимолетный ужас – он забыл, что не было очищающих, и тяну его голову к себе – поскорее выцеловать, вычистить то, что он там себе сейчас набрал, но он не позволяет его поцеловать, устраивает лицо у меня на плече. И смеется. Так свободно, так легко. Потом отталкивает меня и откидывается на кровати назад, раскидывает руки. И я понимаю, что он действительно освободил себя. И меня вместе с собой. - Я говорил тебе, что ты лучшее, что было в моей жизни? – он зевает и закрывает глаза, и это звучит так лениво, будто он сейчас уснет. Он говорит это так походя, как будто что-то само собой разумеющееся, и это почти немыслимо. Я тоже для него целый мир… да может ли это быть? Как долго это продлится? Нет, только не сейчас. Я заталкиваю сомнения, как можно глубже, пытаясь побыть в блаженном состоянии, но что-то неуловимо меняется. Ромулу встает и начинает рыться в комоде, спиной ко мне. Я сначала пытаюсь что-то увидеть в зеркале, а потом все-таки поднимаюсь. В руках у него опустошенный фиал, выхватываю и принюхиваюсь – обезболивающее. Ромулу смотрит на меня как побитая собака. Этот чертов щенячий взгляд, как же он мне надоел! Они все сговорились, что ли? Чувствую почти ужас, когда он говорит: - Не беспокойся, сейчас пройдет. Обнимаю его одной рукой, утыкаюсь лбом в лоб: - Прости, прости. Он качает головой: - Нет, я сам же… Потом не будет же так больно, иначе бы… - Ты должен был мне сказать, - я злюсь и не могу это скрыть. Сажусь на постель, чувствуя себя размечтавшимся идиотом. Ну не могло, не могло все действительно пройти хорошо! Он садится рядом и обвивает меня руками. - Ты все не так понял. Я не мог тебе сказать, потому что было так… я даже не знаю, как это назвать, но я бы умер, если бы ты остановился. Я так давно об этом мечтал. Постоянно тебя во сне видел. И я так винил себя все время, а теперь смотрю на тебя и понимаю, что нельзя было, не стоило себя винить. Рядом с тобой я как будто совсем другой человек, всегда был, с самого начала. Как будто я понимаю во много раз больше, чем понимал раньше. Про себя, и про то, насколько я был не собой и притворялся даже перед собой. И он говорит все это, и что-то еще в том же духе, а я слежу за неумолимо двигающейся стрелкой и понимаю, как много мне всего нужно сделать. И в том числе придумать, как теперь его защитить. - Я не принадлежу сейчас себе, - говорю я и замолкаю. Потому что объяснять ему, что я охраняю Поттера, нельзя, а не объяснить хоть что-нибудь невозможно тоже. Но и врать ему я не могу. Надо сказать как-то обтекаемо, но я не успеваю ничего придумать. - Я знаю, - перебивает мои мысли он. – В прошлую войну ты был шпионом. Темный Лорд вот-вот вернется, значит, ты снова будешь шпионом. - Откуда ты?.. - Моя семья всегда противостоит каким-то сильным магам вроде него, так что у нас свои шпионы. Я знаю, что ничего не кончилось и что главное только предстоит. Раньше он просто набирал силу, и его никогда не побеждали, но теперь он вернется с мыслью взять реванш. Можно только догадываться, что это будет. И если… тебе понадобится уйти, ничего не объясняя, ты уходи, главное – возвращайся потом, - глухо заканчивает он. Он не смотрит на меня, и я могу только обнять его. Несколько минут мы молчим. Тишину улицы за окном вдруг взрывает сирена. Прижимаю Ромулу к себе сильней, чтобы прогнать мурашки. Я так и не очистил его после секса, и он пахнет нами, мной. И это… это так, будто Хогвартс наконец действительно оказался таким, каким я его воображал. Ромулу опять смеется. - Знаешь, я ведь и из Мадрида удрал совсем не потому, что хотел стать еще более самостоятельным, а потому, что застал Эрнесто с менеджером моего ресторана, Пабло. Я тогда работал официантом в маггловском ресторане. Мы делили с Пабло квартиру на двоих, и у нас даже комната там была всего одна. Собственно, это он взял меня к себе жить, уж не знаю из-за чего постоянно нуждался в деньгах. Он в тот день якобы приболел, а в ресторане свет вырубили из-за жары, мы закрылись на день, и я вернулся домой. Ну и застал их кувыркающимися на моей постели. Представляешь, не на Пабло – на моей. Наверное, Эрни хотел хоть как-то отомстить мне за неприятие. Ну, зрелище то еще – мой менеджер трахает моего брата. В общем, я постоял в дверях, потом призвал свои вещи, сложил их в рюкзак на кухне и удрал. То есть Эрни, конечно, подходил в процессе – он же увидел, как вещи летят, и я ему весь кайф обломал. Пабло-то был магглом. Эрни пришлось на него Обливиэйт накладывать, чары сонные. Я сказал, что мне все равно, но на самом-то деле меня трясло. И я знал, что если я останусь и покажусь в ближайшие дни дома, я еще и матери скажу. Эрнесто тоже завелся, сказал, что назло мне сейчас пойдет и закончит дело. И, наверное, закончил же. – Он снова смеется и переплетает пальцы с моими. Потом серьезнеет: - Я даже не думал, насколько его обидел. Но мне так хотелось быть правильным, достойным, знаешь. Семья с понятиями семейной чести и крестный – настоятель католического монастыря, и вообще у нас, испанцев, чувство чести очень обострено. Мы в этом плане очень черно-белые. Поэтому, когда появился ты, точнее, когда я понял, что к тебе чувствую, я чуть себя со свету не сжил. А потом… ну, когда после Марты, я ведь даже о самоубийстве думал. Это было уже слишком. - Прости, - говорю опять, обнимая. И это так легко говорить, так естественно, как будто слова не имеют значения на самом деле. Как будто я на самом деле ни в чем не виноват, и он это знает, и потому это «прости» - оно самое настоящее, какое я когда-либо говорил. - Я себя за все ел поедом, - продолжает он. – И за то, что к тебе чувствовал, и за то, что ты маггл – что бы мы там ни говорили, что в нашей семье спокойно женятся на магглорожденных, все равно подспудно чувствуешь, что магглы – второй сорт. Ну а потом ты оказался пожирателем… Мама на самом деле дружит с одним, с Игорем Каркаровым. Я подавляю дрожь, но он успевает почувствовать. - Ты знаешь его? - Да, - говорю это так, что он решает дальше эту тему не развивать. - Макс учится в Дурмштранге… - Я знаю. Собственно, поэтому я к тебе и пришел сегодня. Я объясняю про Мэри, про то, что ловушка в Лютном может иметь отношение к ее смерти. Отслеживаю малейшую реакцию, но основная эмоция Ромулу чувствуется явно - это печаль. - Макс будто потерял себя после ее смерти… - говорит он наконец. – Ты бы видел, как он искрил всегда, какой был живой! А сейчас – как будто из него кровь выпили и оставили пустую оболочку. Он старается притворяться, когда дома, чтобы не расстраивать Эухению и маму, изображает активность, придумал дуэльный клуб, но я вижу, что происходит на самом деле, я все-таки старше. И я не знаю, как быть… Видишь ли, моя семья тоже кое-что расследовала, и, честно говоря… - Он замолкает и, заметно поколебавшись, продолжает: - я совершил преступление, скрыв кое-что от них. Но я сделал это потому, что не думаю, что смерть Мэри – убийство. Я уверен был тогда и еще больше уверен сейчас, что это самоубийство. Я думаю, просто кто-то воспользовался ее смертью, увидел возможность заманить тебя в ловушку. - Почему ты так думаешь? - Я был у Джорджа. Я знаю, где он живет. Ромулу выпутывается из моих рук и отходит к полкам в дальнем конце комнаты. Я сразу чувствую холод и сквозняк. Он, вероятно, тоже, потому что поеживается. Потом он возвращается и в его руках три толстых тетради: - Джордж прячется, потому что боится, что дружки Мэри из Лютного захотят заткнуть ему рот. Он-то их не особо знает, так что в аврорат заявить не может, а вот они его, похоже, знают очень даже хорошо. По крайней мере, сбежал он вовремя, до того, как в их с Мэри квартиру вломились. В общем, он отдал мне ее дневники, и я прочел их от корки до корки. А потом у меня просто духу не хватило отдать их Максу или сказать кому-нибудь еще. Потому что если узнает хоть кто-нибудь из наших, обязательно узнает и Макс. У нас в доме секреты не держатся. Вот, возьми. Тетради засаленные, дурно пахнущие, но сразу понятно, что очищающие это уже не берут. Надеюсь, она не мастурбировала, сидя на них. Образ не из приятных, конечно. А Ромулу уже шарит в комоде. - И вот еще, - говорит. – Возьми, пожалуйста, это. Браслет. Гоблинский. Тот самый, который я видел на нем в нашу первую встречу. - Но это же… он же от твоей матери… - Да. Что бы я там ни говорил, - он хмурится, - это самая дорогая для меня вещь из того, что у меня есть, Северус. Поэтому он должен быть у тебя. Потеряв дар речи, позволяю закрепить браслет на моем запястье. - Голый, но зато с браслетом, - смеется Ромулу, утыкаясь лицом мне в плечо. – Я заковал тебя! – И, отсмеявшись, добавляет: - На самом деле только ты можешь его снять. Или я. Никто другой не сможет. И даже если кто-то попытается заставить тебя, прикажет, ты его все равно не снимешь. Одеваясь, я разглядываю в зеркале свою спину и на ней - следы его ногтей. И у меня такое чувство, что я только что пережил первую брачную ночь, а потом был обвенчан. ------------------------------------------------------- В Хогвартс я все-таки опаздываю. Не помню уже, когда такое было. Во дворе меня встречает Альбус, он в белом одеянии, отделанном серебристой вышивкой и мехом, но без мантии. Он не говорит ничего, однако когда я подхожу, берет меня за руку и заглядывает в лицо. Потом прикасается к моим волосам, отводит их назад. Я вспоминаю, что они все еще спутаны. Альбус отпускает меня, кивает – никакого осуждения во взгляде, просто убедился, что со мной все в порядке, но всю дорогу, пока я вхожу в замок и поднимаюсь по лестнице, меня терзает смутное чувство вины. Коридоры второго этажа пустынны, и вообще в замке царит тишина, даже портреты переговариваются шепотом. Но это не значит, что обязательно что-то случилось. Портреты ведь тоже спят или отдыхают. Или, может быть, я еще весь там, с Ромулу, будто все еще держу его на коленях, как усадил его перед тем, как попрощаться. Слова застревали в горле, но в то же время я чувствовал себя так, будто был в полной безопасности. И это еще не прошло. Но вдруг взгляд падает на медальон на шее рыцаря, и я вспоминаю, как Ромулу, перед тем как проводить меня, натягивал футболку и тоже какой-то медальон с изображением святого, и это будто отделило его от меня – не помню, где я это услышал, что перед тем как заняться «непотребством», убирают иконы… Одиночество. Вот что обрушивается на меня, падает этой тишиной. Горло сжимает спазмом, а в груди холодно и неуютно. Одиночество. Ромулу католик, он подвержен влиянию, и его крестный – настоятель монастыря. Но нет, я не буду думать об этом сейчас. Я вообще не буду об этом думать. Я вдруг вспоминаю про браслет и, вытянув руку, подворачиваю манжет и при свете Люмоса разглядываю переплетения, похожие на лозу, и крошечные ягодки. И перед глазами встает картинка цветущего луга, окруженного лесом – и корни деревьев оплетает растение с браслета, мелкие белые цветы. Не знаю, почему мне в голову приходит сказать «Нокс!», но я делаю это, и так и есть: в темноте браслет не то чтобы светит, но весь переливается искрами. И я почему-то понимаю, что Ромулу думает обо мне. А потом я хожу по спящему Хогвартсу, ловлю ветер на галерее в лицо, и просто ни о чем не думаю, потому что мне – хорошо. ----------------------------------------------- К дневникам я приступаю заполночь. Конечно же, я надеюсь отыскать там следы этого ублюдка, но, увы, вскоре мне приходится признать, что Ромулу был прав. И вряд ли ему, действительно, стоило показывать это брату. «13 октября. Опять. Опять я не сдержалась. Мы увидели друг друга на входе в переулок, он прогуливался, а я шла относить зелье, и он пошел за мной, и в конце концов мы пошли в комнаты к мадам Лавью. Он не такой грубый, как тот, предыдущий, но это и не важно. Порой мне кажется, я ничего другого и не заслуживаю. Я даже хотела бы, чтобы он меня ударил, но я же не могла сказать ему об этом, а он не стал меня бить. Он дал мне денег, а я взяла. Господи, как стыдно. Но сказать, что я просто так, еще стыднее». «24 октября. Рассказала все Грегори, он мне и слова не сказал, кроме того, что надо молиться. Но я же видела – он так опечален из-за меня. Как и папа. Иногда мне кажется, я не могу больше, не могу. Я не выдержу того, как они смотрят на меня. Они прощают меня, но они не понимают всего. Они же не знают ничего в подробностях. Они не знают, как низко я падаю. А вчера опять с двумя. Я не заслуживаю такого отношения, не заслуживаю». «24 октября, вечер. Макс прислал письмо. Я не выдержу. Когда я пишу ему, я почти верю, что я такая, какой он считает меня, я почти верю, что все удастся и что наши отношения сделают меня лучше. Я даже представляю себя в церкви в черном платье… и Грегори мог бы обвенчать нас. А потом мы бы поехали в свадебное путешествие. Но правда в том, что даже если это случится, я все равно не смогу сдержаться. Я как-то читала в дешевом романчике, как королева Маргарита Наваррская в ночь своей свадьбы продавала себя на улице, я знаю, что я поступлю так же, может, не в свадебную, так в следующую ночь. Иногда мне хочется написать Максима все, как есть. Но потом я думаю, что если и он сейчас будет меня презирать, тогда совсем все… Господи, как же я устала от себя, хоть бы ты меня сам прибрал, что ли…» «28 октября. Опять ходила в церковь, Грегори не было, я пошла на исповедь к отцу Филиппу и не смогла, соврала ему. Не договорила, точнее. Про зелья рассказала все, а про то, что вчера они втроем опять, по очереди, на том же месте, за конюшней старого поместья… Господи, за что же ты наказал-то меня так, сделав животным? Что мое единственное удовольствие – вот такое. И если бы все это заканчивалось за раз, но я не могу, я думаю об этом постоянно, и хочется еще, и еще». «4 декабря. Встретилась в переулке с гадалкой, и она сказала, что я едва ли проживу месяц. Ну теперь-то уж все ясно, либо под ребра кинжал сунут, либо передозировка. Я как-то успокоилась даже. Главное, не сама». «6 декабря. Ходила смотреть на реку, и так спокойно. Скоро все кончится. Такой счастливой я себя еще не чувствовала. Главное, только умереть бы после исповеди». «7 декабря. Спокойно и хорошо, и уже ничего значения не имеет. Скоро все меня отпустят. Скоро я никому ничего не буду должна. Может, там в аду и муки, но только я уже не буду грешить, и никто не будет от меня ничего ждать, ничего спрашивать. Это самое лучшее, что может быть». «25 декабря. Какое красивое Рождество. Жаль, что у меня никогда не будет детей, для которых я могла бы делать вертепы и вешать носки с подарками у камина. Я не понимаю, что я сделала. Почему все так? Отчего все так? Отчего мы уже рождаемся грешными и так мы и живем всю жизнь. Неужели же кому-то возможно выбраться? Ведь черный лебедь никогда не сможет стать белым». «25 декабря. Какая же я дрянь, какая же дрянь…» «27 декабря. Вчера заболела, с сильной температурой, и не стала лечиться. Думала – вот оно наконец, но пришел отец, и насильно влил в меня зелье. Я кричала, чтобы он оставил меня в покое, что я хочу умереть, но он не слушает. Я не понимаю - я ведь всем причиняю только боль. Грегори сегодня на исповеди наорал на меня. Сказал, чтоб я не смела даже подходить к воде. Но он не понимает, глупый. Это ведь не он решает. Это Господь решает. Даже с такими, как он». «28 декабря. Написала письмо Максима, но потом чуть не убила сову, пока отнимала. Хотела попрощаться, но лучше уж пусть он не знает. Не надо ему знать. Он и так узнает что-нибудь, так пусть хотя бы не верит. Как же я устала. Скорей бы уж…» Это последняя запись. Тетрадь на пружинках, количество листов в каждой разнится, но узнать, сама ли она вырвала или кто-то вырвал, не получится. Специальные заклинания проявления уничтоженного действуют только для цельных книг или тетрадей, эту же такое заклинание воспринимает, как отдельные листы. Я, конечно, пробую на всякий случай, но действительно – ничего не выходит. И Ромулу вполне может быть прав – человек, который писал все это, ждал и хотел смерти. Вот только… совершила бы она самоубийство, будучи настолько религиозной? И что-то не нравится мне эта гадалка… С другой стороны – вспоминаю разговор с Флинтом, - гадалки действительно могут видеть смерть. На душе – невыразимо тяжело. Мысли, которые одолели меня на втором этаже, снова возвращаются. Решаю развеяться, и, переместившись в учительскую, снова отправляюсь оттуда патрулировать. Но на этот раз Хогвартс не помогает. «Черный лебедь никогда не сможет стать белым», - крутится в голове. Новизна рано или поздно приедается. А бог, католиков или чей бы то ни было, - вечен. Неужели же я действительно смогу с ним поспорить? Выхожу к лестнице на первый этаж, стаскиваю браслет – просто тяну его вниз с запястья, и он снимается. Стискиваю его в руке, он больше не светится, впрочем, здесь лампы повсюду, и хоть свет и приглушенный, но он есть. Все это так глупо. Одна сплошная дурацкая ошибка. И зачем я только с ним переспал? Кажется, тоже недалеко ушел от Уэнделл. «Черный лебедь…» Мерзкий урод, вообразивший себя… ну не лебедем же? А кем тогда, павлином? Не знаю, почему это лезет мне в голову, но даже не само по себе, а вместе с павлинами Люциуса, и я не выдерживаю, наверное, напряжение сегодняшнее добило, и начинаю хохотать. Представляю, насколько это гадкое зрелище – уродливый профессор зельеварения хохочет посреди коридора. Но честное слово, даже если кто-то и увидит меня сейчас, - плевать. А потом и вправду становится легче. Я освободился, и Хогвартс снова обнимает меня своими коридорами, словно баюкает крыльями, и тишиной. И рыцари-стражи молчат приветливо, готовые защищать. И когда навстречу мне спускается сердитая, кутающаяся в халат Минерва, и взгляд ее не обещает ничего хорошего, мне все еще смешно. - Как мне надоели твои чертовы птицы! – восклицает она, и я приглядываюсь и замечаю цепляющуюся за ее рукав маленькую сову. А когда я отвязываю письмо, без адреса, и, проверив его на чары, открываю, в нем оказываются всего три слова: «Я тебя люблю».