Дар памяти

12-13 апреля Наверное, если бы я не помнил, что счастье должно быть у меня отнято, я бы сказал, что счастлив. Сейчас, когда Ромулу спит, отвернувшись от меня, уткнувшись лицом в подушку, вздрагивая и вздыхая во сне. Шторы задвинуты неплотно, и свет фонаря ласкает гладкую худую спину, полускрытую одеялом. Моя собственная палочка под подушкой, но мне лень ее вытаскивать даже для обновления согревающих чар. Ромулу… такой открытый, такой доверчивый. Спит спиной к Пожирателю смерти. Ну надо же. Я всегда удивлялся, как Альбус может засыпать при мне. Но Ромулу удивляет еще больше… После всего, что он узнал про меня. После всего, что видел. Впрочем, это ведь ненадолго… Договор уже начал действовать, а я позволил себе взять то, что не могло принадлежать мне. Встаю все-таки, вытаскиваю палочку и босиком иду к окну. Пол теплее воздуха, накидываю на себя согревающие чары, но потом не выдерживаю – беру лежащий в кресле халат. Он пахнет Ромулу, и я, в шоке от самого себя, надеваю его. Если бы кто-то взял мою вещь, я не знаю, что сделал бы. И ярость была бы самым меньшим чувством в этот момент. Но я почему-то уверен, что мальчишка не будет против. А если и будет – промолчит. Найдет еще один способ оправдать меня. Он всегда меня оправдывает, знаете ли. Набрасываю на себя чары отталкивания магглов. Ночная улица пустынна, ни одной подозрительной тени. Оставила ли Марта Вильярдо свой план? Надолго ли ее сдержит наша стычка? Днем Ромулу один, и это тревожит. Он говорит, что у него есть аж три порт-ключа, в том числе тот, что пробьет антиаппарационный купол, что Марта решилась поймать его в ловушку только потому, что считала меня магглом, знала – Ромулу кинется спасать меня. Но я по глазам вижу – врет или недоговаривает что-то, в общем, не убеждает. Отхожу от окна и проверяю защитные чары, благо мне впервые представляется такая возможность. Плетения очень, очень толстые, во много нитей, каждая из которых тоже не так проста, тут и кровная магия, и родовая, и магия любви – все сразу. И это все пронизано сигнальными чарами. Тот, кто плел это, наверняка потом несколько дней лежал пластом. Есть и ловушки, которые вряд ли разгадает даже специалист по чарам из аврората. Вкрапления того, что называют темной магией, тоже присутствуют. Когда я прощупываю очередную ниточку, у меня возникает ощущение, словно от нее даже пахнет кровью. И это очень древняя магия, древнее эльфийской. То, что либо записано только рунами и восстанавливается непонятно как исключительно по описаниям, либо передается из поколения в поколение из уст в уста под страхом смерти за разглашение. Не то чтобы я не умел такое снимать. В любом плетении есть места сильные и слабые. Когда волшебник накладывает чары подобного рода, он не может быть в состоянии сосредоточенности десять часов подряд. А если он прерывался хотя бы глотнуть подбадривающего или чары накладывали несколько человек, то есть места соединения, в которых плетение разъединить легче всего. Совсем древняя магия добавляет сюда необходимость выяснить, что за жертва была принесена, и принести еще одну, чтобы подсоединить дух только что убитого животного к духу того, кто охраняет дом, и заставить его тем или иным способом перестать нести службу. Это можно сделать, отправив на воссоединение животное-пару или животное, которое в природе побивает животное, выбранное в защитники. Или не только животное… Например, если в защитники выбран медведь, в жертву можно принести парочку тигров. А если тигров ловить долго, то… кто-то, кому очень нужно снять подобные чары, вполне принесет в жертву и охотника. Впрочем, если такие чары будут взламывать Лорд или Альбус, они просто сметут их силой, продавят магией вместе со всеми жертвами и ловушками. А вот Марта сюда вряд ли подступится. Дом принимает только того, кого Ромулу сам вводит к себе. И это значит, что чары сработают, даже если кто-то придет под оборотным. Внешность можно подделать, но магию – никогда. Кого же отберет договор? В моей жизни осталось трое тех, чья потеря станет ударом. Альбус, Ричард и Ромулу. Кидаю взгляд на сладко спящего мальчишку и без сил опускаюсь в кресло. Удушливый стыд заполняет меня. Если бы была возможность, я пожертвовал бы и Альбусом, и Ричардом, лишь бы Ромулу остался. Правы все, кто говорит, что с леопарда пятна не соскребешь. Пожиратель смерти всегда Пожиратель. Прав был Альбус. Я ничем не лучше себя того, который валялся в ногах у Лорда, умоляя спасти Лили и наплевав на самое главное для нее - ее сына, наплевав на невинного ребенка, который должен был погибнуть из-за моего же хвастовства. И она… должно быть, она всегда понимала, кто я есть, с самого начала, но из-за своей доброты просто не могла поверить, что кто-то вообще может оказаться таким чудовищем. Альбус тогда сказал, что я ему противен. И мне было больно еще спустя много лет, было обидно. А сейчас – смешно. Вряд ли кто-нибудь когда-нибудь сможет выразить всю степень моего отвращения к себе, ту гадливость, которую я чувствую и которую только и возможно чувствовать. Вытягиваю руку с меткой – клейму самое место на мне, все правильно. Еще бы на лоб. Так, по крайней мере, я заранее отпугну того, кого могу погубить. - Северус! – сонный и счастливый голос Ромулу прерывает меня. Он слезает с постели, подходит ко мне и опускается на пол, обнимая мои колени и глядя снизу вверх. Как он может прикасаться ко мне?! Пытаюсь отстраниться, вжаться в кресло. - Я так счастлив, что ты вправду здесь, - говорит он, и в его глазах слезы. – Мне так часто снилось, что я с тобой, и я просыпался, а тебя не было, и мне, кажется, никогда не было больней, и я не мог поверить в то, что это возможно. А теперь я просыпаюсь, и ты здесь. «Ты не понимаешь, - мне хочется сказать ему. – Если бы ты был способен смотреть на меня трезвыми глазами, если ты бы хоть на секунду очнулся от этого чертового любовного дурмана! Ты бы бежал от меня без оглядки, ты бы никогда не остался со мной!» Нет, не сказать. И не только сказать. Мне хочется крикнуть это ему, проорать, тряхнуть его, дать пощечину, назвать «подстилкой». А потом сделать что-то такое еще более страшное, чтобы до него наконец дошло. Поднять палочку и прямо сейчас наложить на него Круцио. И заставлять себя тянуть и тянуть заклинание, пока он будет корчиться. До крови из ушей, до рвоты. Или Сектумсемпрой изрезать его красивое лицо и гладкое, гибкое тело в лохмотья. Потому что я не могу прекратить. Это сильнее меня. Я не могу прекратить сам. Слабак. Конечно, я ничего не говорю. Он отводит в стороны полы халата и зарывается лицом мне в пах, выцеловывает узоры на внутренней стороне правого бедра, потом переходит к левому, приподнимается и целует в пупок. Потом раздвигает ладонями мои ноги, придвигается ближе и, приподнимая мой вялый член, с силой, дразняще и требовательно облизывает головку. И я вместо того, чтобы кричать, бить и пытать, глажу его по голове, ласково перебираю спутавшиеся со сна волосы. Возбуждения нет вообще, должно быть, на фоне недавних мыслей, и даже немного неприятно, когда он меня там трогает, и хочется, чтобы он прекратил, но страшно сделать и движение, чтобы не спугнуть. Наконецон отрывается от своего занятия: - Тебе очень идет, знаешь? Пойдем в постель. Следую за ним не сразу, минут через пять. К этому моменту он уже спит, как и прежде, лицом немного к проходу и в подушку, спиной к стене. Губами трогаю затылок, распутываю мокрые от пота пряди. Прослеживаю глазами изгиб спины, ложбинку между ягодицами, которые вновь прикрыты одеялом, и вот теперь чувствую возбуждение. Да уж, быть подлецом - так до конца. Вчера я накладывал лечебные чары, но я, в конце концов, не целитель и прекрасно понимаю, что у него еще ничего не успело зажить. Сегодня хотел обойтись без проникновения, но когда он потребовал повторения, смалодушничал и все-таки взял его, хотя знал, что будет больно. А сейчас… сейчас снимаю и отбрасываю одеяло и, послюнявив палец, отправляю его к нужной точке. На секунду мелькает мысль о сонных чарах. И в то же время мне почти хочется, чтобы он проснулся, взбунтовался наконец и выбросил меня отсюда. Но этого не происходит. Он почти просыпается, когда я нахожу простату, почти – потому что просит «еще» так сонно, что сразу понятно, что не отличает сна от яви. Я замираю до того момента, когда его дыхание вновь станет ровным, и продолжаю разминать, добавляя второй палец. Там туго, очень туго, все рефлекторно сжимается в попытке защитить самую уязвимую точку своего обладателя, но мне же плевать на все, я, не церемонясь, не добавляя третьего пальца, встаю на колени, пристраиваюсь, слегка отвожу его ногу и вхожу. Он просыпается со второго толчка, но чего-то большего, чем хриплые выдохи, я дожидаюсь, наверное, только на десятом. Я знаю, что ему больно, но я бы вошел сразу, если бы мог, если бы меня так не сжимало, если бы не было так узко и больно мне самому. Я бы вошел сразу… Но ему все равно. Я трахаю его так сильно, что, кажется, сейчас не то что разорву его - разнесу всего на ошметки, что, кажется, сейчас разнесет на ошметки меня самого. Он не протестует. Он стонет, кричит «еще», «о Господи», а я ничего не понимаю от ярости, которая затмила все. Я ненавижу его. Я ненавижу его в этот момент так сильно, как кажется, ненавидел никого и никогда. Не понимаю и ненавижу. Меня останавливает мое имя. - Северус! – испуганно кричит он. И это оглушает, словно меня, зарвавшуюся лошадь, щелкнули бичом. Наконец-то. Ярость сменяется тревогой, и я оказываюсь в реальности. В реальности, в которой держу его в руках, сжимаю, перепуганный тем, что натворил, боюсь выходить из него, чтобы еще больше не навредить, и не могу разжать руки, потому что отпустить сейчас – страшнее всего. - Северус, Северус, - повторяет он в крике и вздрагивает всем телом, рефлекторно сжимаясь вокруг моего члена. И до меня доходит, что это был не испуг, а оргазм. Разжимаю руки и отшатываюсь. Я не успел кончить, но возбуждение ушло. Ромулу, охнув, вытягивает из-под подушки палочку и зажигает ночник. Потом, застонав, садится на постели. Я отвожу глаза. - Это было… мощно, - смеется он. – Северус, что с тобой? Что со мной? Придурок, когда же ты наконец увидишь?! Я ведь изнасиловал тебя. Я бы не остановился ни перед чем, а ты продолжаешь вести себя будто ни в чем не бывало. Я не знаю, что мне еще сделать, что еще сказать… - Тебя что-то мучает, - говорит он. Я наконец поднимаю взгляд. Он тянет руку к моей щеке. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не наорать. Потом смотрю на руку – на ней кровь. Кровь на простынях. Совсем немного, но она есть. Я не знаю, что сказать. - Тебя что-то очень сильно мучает, - повторяет он. Потом сам замечает кровь, но вместо того чтобы испугаться, просто ложится, расставив ноги, направляет палочку на задницу и говорит: - Эпискеи. - Ты ошибся, - говорю я. – Ошибся, связавшись со мной. Он фыркает. - Знаешь, один хороший человек из Ирана сказал мне как-то, что у нас, европейцев, есть большая проблема – мы слишком много думаем. - Я порвал тебя, - напоминаю ему. - Но ты же меня сейчас залечишь, - пожимает плечами он. – И ты сварил мне заживляющее, хотя я тебя не просил. Северус… - он сгребает меня в объятия и начинает гладить по спине. Мне хочется отодвинуться, но я… привыкаю. Я не могу этого понять, это непостижимо. Он или идиот, или святой, чтобы прощать мне все. Нет, скорее все-таки идиот. - Ты же знаешь, кто я. Знаешь, что от связи со мной не будет ничего хорошего, - шепчу я. - Помолчи, - говорит он, сжимая меня. – Просто помолчи. - Ты не понимаешь, во мне ничего не изменилось, я остался прежним. Я предал Лили, и тебя, и любого точно так же предам. И тебя. Я закрываю глаза, чувствуя, как его ладонь, движущаяся по моей спине, стирает и ярость, и боль, и ненависть, возвращает любовь. - Помолчи. *** Утром мы завтракаем на кухне. Ромулу в переднике подбрасывает на сковородке блинчики с мясом, варит кофе. Ни дать ни взять – завтрак семейной пары. Ночная лихорадка прошла, кажется, что на некоторое время жизнь выдала мне помилование, и все хорошо. Возможно, действует отсутствие необходимости торопиться. Вчера Филиус перед моим уходом проверял те самые чары, и я сам лично обновил чары, наложенные на ход в Одноглазой ведьме, так что теперь чувствую себя спокойным. Даже мысли о том, что Поттер в любом случае может найти приключение на свою голову, что где-то вокруг замка бродит Блэк, не задерживаются надолго. У Ромулу горят глаза. Проснувшись, мы опять занимались любовью. Я отлично выспался, и все это можно было бы назвать лучшим утром, какое только может быть. Можно бы. Он ставит сковородку на стол. Потом снимает фартук, наклоняется ко мне и целует в лоб. - Все-таки ты слишком много думаешь, Северус. Перестань. Не знаю, что ты себе там надумал и в чем себя винишь, но для меня все просто отлично. И то, что ты ночью сделал… это вообще было... – И вдруг отстраняется: - Ты же не бросишь меня? В глазах страх. Страх и боль, которые я совершенно не могу переносить. Только не у него. Притягиваю к себе, подавляю вздох: - Нет, не брошу. - Обещай мне, - требует он. – Поклянись. - Клянусь. Еще бы знать, как это обещание сдержать. А лучше всего – как бы его не сдержать. *** У входа в замок меня ждет Альбус. На секунду сердце обрушивается куда-то вниз, но потом возвращается на место – лицо у Альбуса благодушное и расслабленное. Впрочем, возможно, сейчас могло бы случиться все, что угодно, а он бы продолжал ходить с таким лицом. Поэтому выбегающие из дверей и чуть не сбивающие с ног маленькие идиоты впервые радуют – замок живет своей жизнью, значит, ничего действительно не произошло. Кроме того, они не дают возможности Альбусу спросить, где я был. По официальной версии я оставался на процедуры, но я не верю, что Альбус продолжает обманываться этой сказкой. Мы проходим к учительской. Сегодня собрание, обсуждаются учебные планы на последний месяц, график дежурств. Минерва как раз озвучивает список отстающих учеников, когда я вдруг ощущаю присутствие Альбуса в своей голове. Причем уже тогда, когда он полностью взломал мою защиту и беззастенчиво смотрит картинки моей ночи с Ромулу. Пытаюсь вышвырнуть его – и не могу. Поняв, что его обнаружили, он не пытается пройти дальше, но и не уходит. - Мистер Томпсон не сможет учиться дальше с такими оценками. Северус! Я говорю о твоем ученике! Я делаю еще одно усилие вышвырнуть Альбуса – бесполезно. Смотрю на Минерву, она что-то говорит, но я не понимаю, не слышу – будто бы она всего лишь открывает рот, на самом деле не говоря ни слова. Унижение и беспомощность сводят с ума. - Минни, ему плохо, - пробивается вдруг сквозь все это голос Альбуса. Лицемер проклятый! Я сбегаю. Просто, без всяких объяснений, на глазах у всех бегу из учительской. Как будто это может его остановить! Не знаю, каким образом я оказываюсь на галерее в его руках. То есть понятно, что я оказываюсь на галерее, потому что это единственное место, где я сейчас могу от него спастись. Но что там делает Альбус? Сжимает меня в объятиях, прижимает к себе, словно маленького ребенка гладит по голове: - Все прошло, Северус, все прошло. - Насладился? – спрашиваю я, тщетно пытаясь вырваться. Но он держит не силой –подпитывает ее магией, а это невозможно преодолеть. – Все рассмотрел? Новый любовник не так уж хорош, хочется разнообразить старым? Рот мне затыкает невидимая рука. - Помолчи, Северус, - с гневом говорит он. – У тебя есть отвратительная черта – ты всех судишь по себе. И всегда готов принять помощь за желание тебе навредить. - Помощь? – невидимая рука слетает. – Помощь? – Я смеюсь. – Перебирать постельные сцены в голове бывшего любовника – это помощь? - Мне нет дела до твоих постельных сцен, Северус, - морщится он и слегка ослабляет хватку. – Я восстанавливал защиту, которую пытались разрушить. И, по счастью, успел это сделать до того, как… - Он замолкает и отпускает меня. Он ни разу ни коснулся моего горла, но почему-то я хватаюсь именно за него. - Кто ее пытался разрушить? Альбус вдруг отводит взгляд. Господи, он что, действует на расстоянии? Я беру Альбуса за подбородок и вынуждаю смотреть мне в глаза: - Он контролирует мои мысли? Полгода назад за такой жест я бы уже летел вдоль всей галереи и потом головой с лестницы, но сейчас Альбус лишь качает головой. - Не суди по себе, Северус, - говорит он и уходит. Я, старательно давя смятение и ужас, иду вслед. *** С Ричардом мы встречаемся в Кардиффе. Сидим в ресторане, окна которого выходят на залив. Я отдаю дневники Мэри. Он пролистывает несколько страниц. - Если что и было, мы, конечно, этого не узнаем. Если только… никто не заставил ее это написать. - Думаешь, что все это написано одним днем? Он пожимает плечами: - Поищу-ка я чары хронологии. Потом выкладывает то, зачем я написал ему – талисман от легиллименции. Абсолютно черный камень на цепочке якобы поглощает полностью чужое ментальное воздействие. Не особенно в это верю, но деваться некуда. До этого я два часа потратил, возводя еще один защитный барьер вдобавок к тому, который, как я понял, действительно был укреплен Альбусом. Два часа, которые привели меня к тому, что, сколько ни трать времени, если это кто-то столь сильный, чтобы проникать в голову на расстоянии, да еще и незаметно, ему не составит труда пройти сквозь все слои. Альбус не сможет стоять на страже моего разума 24 часа. Кроме того, непонятно еще, по чьему приказанию он действует. До ритуала осталось несколько дней. Мерлин, почему я не попросил у Владыки сразу убрать этого мага, уберечь Поттера, убить Лорда? Боялся отказа. Потому что однажды уже просил спасти Лили, и не получилось. И, наверное, и на этот раз отказали бы, попроси я больше. Козлочеловек и так сказал: «Ты всегда просишь за десятерых». С другой стороны, он говорил, что тому, кто просил управлять миром, дали поуправлять им час. После чего тот сам отказался. Но дали же! Значит, желания такого порядка они тоже рассматривают. И был шанс такое попросить. Но что бы взяли взамен? Если сейчас возьмут троих и счастье, и мне еще предстоит «пройти через ад», что бы взяли взамен тогда? Но если все-таки был шанс, а я им не воспользовался? Все равно со мной по большому счету уже кончено, какая разница, что дополнительно отдавать? Встряхиваюсь, надеваю талисман. Ричард задумчиво потягивает виски. - Кто такой Карл? – вспоминаю я. Пожимает плечами: - Убежище Хенрика. - Убежище? - Ну да. Тебя, как я понимаю, прикрывает Хенрик. У Хенрика для того же самого есть Карл. Тоже врач, кстати. Не то чтобы это все проясняло. - Почему его боится Марианна Маршан? Ричард на секунду морщится: - Она всего боится. - И все же? Ричард задумывается. - Хенрик не отчитывается передо мной, знаешь ли, - наконец говорит он. – И он, конечно, не является образцом человека, который не впутывается в сомнительные дела. Да уж, судя по одному только мне – точно не является. - Я его, разумеется, не спрашиваю. – Он устремляет на меня серьезный взгляд. - И не хотел бы. Оно понятно. Наверняка Ричард еще связан с Маршаном обетами, которые также наверняка с помощью нашей вассальной связи можно обойти. Но стоит ли? Узнать-то я узнаю, но как дорого заплатит за это Ричард? Да и нужны ли они, тайны Маршана, мне? Ричард уходит к стойке и возвращается с новой порцией виски. - У меня есть к тебе просьба, - говорит он. – Возможно, немаленькая. Но ты мне порядочно всего должен, Снейп… - Вот как? Ричард игнорирует мою реплику. - Летом, в конце июня, мне понадобится отлучиться на месяц-полтора. В это время у Джейн обычно обострение, и в любом случае я не хочу в это время оставлять Берилл одну. Есть некоторые… сложности с тем, что я буду делать. Конечно, если я тебе понадоблюсь, ты всегда сможешь меня вызвать, - добавляет он, но весь вид его ясно говорит, что лучше этого не делать. Интересно, что он задумал. - И если возможно, - пряча взгляд, быстро говорит он, - я не хотел бы рассказывать еще и тебе, потому что в случае моего провала количество тех, кто жаждет твоей головы, значительно вырастет. Я молчу. Он вздыхает, все-таки смотрит в глаза и прибавляет виновато: - Я специально отложил это задание до того времени, когда у тебя закончится семестр. Мы подновим закрытую сторону дома, и сделаем прекрасную лабораторию, ты даже пересекаться ни с кем не будешь… если не захочешь. Сердцу так больно, будто кто-то его выкручивает. Значит, это Ричард уйдет. Будет выполнять свое «задание», и… - Я сделаю то, что ты просишь, - отвечаю я. И это он еще не стал напоминать мне о том, что сюзерен обязан защищать своих слуг. В конце концов, какая разница, если все равно ничего не изменить? *** Письмо от Ромулу – с общипанной казенной совой – настигает меня у входа в Хогвартс. Я не могу дотерпеть настолько, что читаю его прямо во дворе, где меня может увидеть каждый, в том числе направляющийся ко мне Люпин. «Привет. Мы взяли новый проект, и я поменял свой график. Теперь я не работаю днем а работаю в первой половине дня и вечером. Напиши, в какие дни у тебя нет отработок. Но я буду тебя ждать в любой день». Едва успеваю сложить письмо, как Люпин подходит. И спрашивает со своим тошнотворно участливым видом: - Как ты, Северус? - Я похож на человека, которому нужна помощь? – огрызаюсь я. И ухожу. На ступеньках в подземелье, оставшись наконец без назойливого внимания, дочитываю: «p.s. Мне очень стыдно говорить это, но… то, что ты сделал ночью, было одной из моих самых первых фантазий, связанных с тобой. И если возможно, чтобы еще как-нибудь… p.p.s. Люблю тебя». Сжигаю письмо и, закрыв глаза, на миг прислоняюсь затылком к холодной стене. Даже здесь, на этой бесконечной лестнице, я чувствую его запах, вижу его сияющий взгляд, его руки стискивают меня. И все меняется. Этот мальчишка с такой легкостью разрушает весь мой мир. Переворачивает все с ног на голову. И мне плевать.