Дар памяти

Очищать сознание я научился еще тогда, когда осваивал легиллименцию. Никогда не думал только, что придется применять это в таком количестве в сердечных делах. Однако – работает. В который раз за сегодня сосредотачиваюсь на звуках улицы за окном, потом перевожу внимание на тишину спальни, на собственное дыхание и дыхание спящего в моих руках Ромулу. Ну что ж, хватит изводить себя. Сколько отмеряно, столько и отмеряно. От судьбы не деться никуда, да и договор с ней есть договор, разве что только темную сторону осталось вызвать - прибрать к себе Ромулу в обмен на обещание души и силы стихии, например. Душа моя, наверное, и так уже почти погибла. Или погибнет неминуемо. Но пока в ней что-то еще шевелится… Осторожно касаюсь губами его макушки. Все пустое. Сейчас, в этот момент нет ничего, кроме его дыхания, запаха его волос и моего поцелуя, прошлого нет и будущего нет. Вдох-выдох. Вдох-выдох-вдох. Лежать не очень удобно, рука затекла - когда он навалился, я не думал, что это надолго, но теперь жалко его будить. Он сказал, ему две ночи без меня снились кошмары и он плохо спал. Почему-то у меня в голове образ Аргуса с его кошкой, он так же вот ни движения не сделает, когда она у него на коленках. Раньше это вызывало брезгливость (терпеть эту старую облезлую кошку не могу), а теперь смешно. Каждый любит свое. Нет. Я ведь не имел в виду именно это? Нет? Вдох-выдох-вдох. Когда я пришел около двенадцати (к обеду), он так на меня набросился, с порога опять, и терся, и терся, что мы кончили оба еще в коридоре, сползли по стене, и сидели бы, обнимаясь, до бесконечности, если бы не сова, постучавшаяся вдруг в кухонное окно. Ромулу отправился за письмом, а я в ванную, думая о том, что до него так активно в штаны кончал разве что подростком. Я все утро провозился с закупкой ингредиентов на остаток семестра, и у меня во рту не побывало ни крошки - только пару глотков какао перед выходом. Потому сейчас и надеялся на скорый обед, но Ромулу вышел из кухни такой мрачный, что, понятное дело, стало не до еды. Я притянул его к себе, потом не удержался от поцелуев, а потом мы оказались в спальне сам не знаю как. И я опять его хотел, хотя только что каких-нибудь пять минут назад кончил, и мне даже не понадобилось входить в него, хотя он явно этого добивался. Наскоро стащил одежду, раскинул свои длинные стройные ноги так провокационно и наглаживал себя, а потом трогал пальцем между ягодицами и поглядывал нагло. Но с иллюзиями ему пришлось расстаться – я всяким глупым мальчишкам не подчиняюсь, что и доказал, выбрав иной способ. Мне, в принципе, сосать всегда нравилось не меньше, чем вставлять, но сегодня я никак не мог насладиться вкусом, хотелось еще и еще. Еще лизать – сверху вниз и снова вверх и отдельно головку, посасывать и втягивать, проводить языком по щелке и путаться пальцами в волосках вокруг яичек. А он только тихонько постанывал и пальцами то вцеплялся мне в волосы, то впивался в простыню. А потом выдохнул «Северус» и так дернулся, отодвигаясь, что я чуть зубами его, сумасшедшего, не задел. Это он хотел, чтобы я не глотал. А я бы даже позволил ему кончить мне на лицо - думал, по крайней мере, об этом. И когда поймал себя на этой мысли, тогда, когда уже себя самого довел до разрядки, то это меня совершенно не ужаснуло. Я догадывался, что будет еще много такого, что должно бы меня ужасать. С ним – много. *** Проснувшись, он немедленно – ну что за ненасытное чудовище? – опять требует секса. - Хочу тебя в себе, - говорит, и так трется о мой стояк своим горячим животом, что и святой не устоит. Список зелий из учебника Бораго мне в помощь. - Нет и нет, - отвечаю. - И сейчас ты обольешь свои пальцы заживляющим и засунешь их себе в задницу. Он ухмыляется: - Почему не ты? - Потому что если я их засуну туда, то обратно не высуну. – Я беру его за подбородок: - Ромулу, хватит вредить себе. Не знаю, отчего ты так хочешь боли, за что наказываешь себя… - знаю, конечно, и оттого вдвойне неприятно, - но я не позволю тебе использовать меня для этой цели. Он серьезнеет, высвобождает подбородок из моих пальцев и вскидывает его еще выше: - А ты не думаешь, что будет хуже, если я буду использовать кого-то другого? В словах – такая ярость, такая неприкрытая злость, что на секунду я теряю дар речи. И дар мысли тоже. По-хорошему, дать бы зарвавшемуся щенку пощечину или просто спокойно одеться и уйти, оставив его вместе с его обвинениями и шантажом, но потом что? Был бы на его месте кто-то другой, я бы выдал что-нибудь ядовитое, но это же… Ромулу. Мерлин, как же я перед ним уязвим, теряюсь, как третьекурсник перед девчонкой, которую надо позвать на рождественский бал. Вот, наверное, из-за этого… Я уверен, что мое лицо ничего не выразило, а он кидается ко мне, обнимает, повисает на шее: - Прости, прости, я мудак, я не должен был вешать это на тебя. Я справлюсь, справлюсь, все пройдет. И я его отцепляю, а потом снова беру за подбородок и, наверное, первый раз в жизни выдаю: - Мы справимся. «Мы» - это так только Лили всегда говорила, нос вздергивала и говорила, а я - никогда. Его лицо расцветает благодарной улыбкой: - Вот это ты настоящий. Я знал, я знал. - Настоящий, я также убил из бахвальства Лили, ты забыл. - А сейчас ты убил бы из бахвальства? – шепчет, обвивая руками. Вот и поспорь. *** Перед тем, как мне собираться, он становится все мрачнее. После обеда он стаскал меня в соседскую квартиру поиграть на рояле, теперь мы в молчании пьем кофе на кухне, и вдруг он посылает свою еще полную чашку - одним движением руки! - в раковину и садится мне на колени. Я еще не успеваю осознать, что этот мальчишка, у которого плохо с магией, владеет ей, похоже, лучше меня, а он перебивает меня неуклюжим слюнявым поцелуем и шепчет, когда я отстраняюсь, решив, что не дам на этот раз втянуть себя в игру: - Это Хуан Антонио прислал. Помнишь Хуана Антонио? Ты его видел. Он просит о встрече. - Просит о встрече? Вы же вроде в одной семье живете? Или у вас субординация, как в королевских семьях, где кузены должны просить о встрече письмом? - Нет, нет, - смеется он и тут же снова мрачнеет. – Я не знаю, о чем он, правда не знаю. Просто… Звонок в домофон перебивает его. Он отстраняется, вцепившись рукой мне в воротник рубашки так, что еще чуть-чуть – и задушит. Смотрит на меня своими большущими глазами так, будто умоляет не пускать. Потом встряхивается, срывается и бежит в коридор. Я на всякий случай туда же – за угол, где коридор поворачивает к кухне и комнате, - с палочкой. Стук сердца отдается в ушах так громко, словно меня запихнули в гигантскую цистерну. - Нужно поговорить, - начинает с порога Хуан Антонио. Мне очень хочется высунуться и проверить, действительно ли это он. Напоминаю себе, что чары не пропустят никого постороннего. Слышатся шаги. - Не сейчас! Судя по близости истеричного взвизгивания, Ромулу преградил ему путь в шаге от меня. - А… - понимающе говорит Хуан Антонио. - Люкс, ты!.. – перебивает Ромулу. - Нет, ты же знаешь, что я – могила, я просто не думал… - вполне спокойно продолжает тот. - Что ты не думал? – заводится мое сокровище. И в этот момент меня отрезает от источника звука. Заглушающие чары, да еще какие мощные! Не на дверь, а на кусок открытого пространства!!! Что-то я еще в этой жизни про магию не знаю… Но не на того напали. Расплести чары у меня занимает минуты три. Аккуратно подлезть под сигнальной нитью, аккуратно раздвинуть остальные, образовав дыру, и продеть в нее по краю свою нить. Оказывается, здесь не только заглушающие, но еще и магглоотводящие, похоже, братец Ромулу излишне самоуверен. Закрепляю свою нить. Наконец-то! Только говорят они по-испански. По счастью, заклинание прояснения, очень редкое, но все же знакомое мне, приходит на ум. Оно срабатывает, если сам хоть немного знаешь язык. Речь становится будто замедленной, и легко разбирать слова. - Вот когда я вернусь с конференции, тогда и поговорим, - доносится до меня голос Ромулу. В нем вызов, но я готов поклясться, что мальчишка еле держится. И уши у него, наверное, цвета вареной свеклы. - Можно подумать, я это для себя делаю! – взрывается вдруг обиженно Хуан Антонио. – Если уж на то пошло, это вообще должен быть кто-то из вас. Почему, черт возьми, я всегда должен делать все за вас?! Ты бегаешь по девочкам, Эрнесто по мальчикам, а я сижу, блядь, и ночами проверяю ваши бумаги! Где-то что-то не сходится – «а, не беспокойтесь, Хуан Антонио все уладит»! Эрнесто пропал – «не надо волноваться, Люкс его сейчас найдет»! Секретарша Лео забеременела – «пара пустяков, Хуан Антонио сейчас все организует»… Хуан Антонио здесь, Хуан Антонио там. Самый незаменимый человек в семье. Как же меня все это заебало, блядь! На коридор падает тишина. Я уже начинаю думать, что Хуан Антонио просек мои экзерсисы и наложил чары снова, когда раздается пришибленный голос Ромулу: - Прости. Ты прав. Я не должен был так поступать. И я знаю, что Эрнесто уже делал это, так что я единственный, кто должен туда идти. - Не единственный. Поэтому ты и пойдешь туда со мной. - Хорошо, - вздыхает Ромулу. - Когда заканчивается твоя конференция? - Через девять дней. - Тогда решено. Буду ждать тебя после нее. После звуков объятий и поцелуев – ох уж эти испанцы! - дверь хлопает. Ромулу выходит за границу чар, и те падают. - Все слышал? – спрашивает он, глядя на палочку, которую я не успел спрятать. Вид у него безрадостный, но, как я понимаю, это относится совершенно не ко мне. - Не все, - решаю, что так у меня гораздо больше шансов обо всем узнать. Яд сам просится в голос: – Что это за конференция, о которой ты мне ни слова не сказал, и куда это вы собрались идти? Он пожимает плечами, не глядя на меня, идет на кухню, ополаскивает чашку, ставит ее на стол рядом с раковиной и так и стоит несколько мгновений. Потом говорит спокойно: - Идти – это к книге судеб. Она в горах, и к ней можно сходить раз в жизни и, если пройдешь все препятствия, получишь предсказание-подсказку для решения проблем. У нас проблемы в роду, как ты знаешь. А про конференцию… Нет никакой конференции. Соврал, чтобы к крестному на исповедь не ходить в выходные. Чтобы… не рассказывать ему про тебя. Слишком спокойно. Спина такая прямая, словно он ее натянул до предела, и в ней вот-вот появится трещина. Провожу по ней рукой, собираясь привлечь его к себе. - Не надо! – почти вскрикивает он, но не поворачивается. Отстраняюсь. Капля из незакрытого до конца крана с оглушительным шумом разбивается о раковину. - И как часто ты ходишь к исповеди? - Раньше каждую неделю, - отвечает он, чуть-чуть помолчав. – С тех пор, как познакомился с тобой – ни разу. - Твой крестный… - Мой крестный мне вместо отца! – выкрикивает он с яростью и поворачивается. – А теперь я все больше и больше отдаляюсь от него, Северус! И замолкает. Теперь та же поза, только к раковине спиной. Мда, разнообразие небольшое… - А без исповеди общаться с ним никак нельзя? Даже в Англии есть католическая магическая церковь, можешь туда сходить на исповедь… - Я не знаю… Я не хочу об этом рассказывать вообще никому. - Но ведь тайна исповеди – на то и тайна. - Да, но если я не пойду на исповедь к нему, я должен буду сказать, что хожу к кому-то другому. А это его наверняка обидит. - А без исповеди вообще никак? Сказать, что ты уже вырос? Это обязательное условие существования? Вот идиот! Взгляд у него настолько растерянный, что сразу видно, что это действительно не приходило ему в голову. - Давай так – дай мне слово, что ты не будешь обсуждать наши отношения, даже рассказывать о наших отношениях никому, пока я не разрешу этого. «Наши отношения» звучит пугающе, но если бы я сказал «не рассказывать про меня», он, наверное, мог бы решить, что это можно сделать как-то завуалированно. В любом случае, его лицо светлеет. Переложить ответственность проще, чем решать самому. - Ага, - говорит он, протягивая мне обе руки, – даю слово. – Потом поднимает взгляд: - Как ты думаешь, Хуан Антонио намекал на то, что Анхелика от отца беременела? Я не сразу понимаю, о чем он, а он мотает головой: - Нет, не может быть. Или может? Не знаю, каким чудом я вытаскиваю его отсюда. Мы аппарируем на знакомую набережную, и с нее – на усыпанный мелкой галькой пляж. Я снимаю куртку, которую трансфигурировал из мантии, и стелю ее, чтобы Ромулу сел. Потом устраиваюсь рядом. Волны подкатывают к самым ботинкам, я накладываю погодные чары, чтобы отвести ветер от лица, и мы, плечом к плечу, молча смотрим на море. - Мне страшно, - говорит вдруг Ромулу. Я молчу. - Нам не надо встречаться в квартире. Я тоже об этом думал, но пока более подходящих вариантов не нашел. Мой дом вроде бы защищен, но о нем знает как минимум Альбус, а теперь все, о чем знает Альбус, ненадежно. - Мне выделили долю из наследства, - продолжает Ромулу. – Рита не живет на мои деньги, у нее было маленькое наследство после смерти отца и аврорская зарплата, она очень самостоятельная и не хотела сидеть на моей шее. – Он вдруг замолкает на несколько мгновений, потом говорит с горечью: - Я обещал сделать ее счастливой, а теперь… Я же ничего не могу. Эрнесто прав – я рохля. Все ожидали от меня большего. Рита, мама. А я вечно всех подвожу. Это тебе сейчас кажется, что я на что-то гожусь, а потом ты увидишь, что я слабак, и будешь презирать меня. Привлекаю его к себе. Это невозможно, чтобы я стал его презирать. Невозможно. - Это ты сейчас так думаешь, - повторяет он, выпутываясь из моих объятий. – Но неважно. Я хочу быть с тобой столько, сколько ты только сможешь со мной быть. Могу только с благодарностью поднести его руку к губам. - Денег там на самом деле немного. Предприятия, которые достались семье, в сложном положении, и они собираются все деньги направить на то, чтобы их спасти. Предприятия маггловские, маггловская валюта быстро дешевеет, тем более в Аргентине. В общем, то, что у меня есть… для восстановления моего замка это капля в море, а на дом в пару комнат хватит. На этом моменте я пытаюсь перебить его, но он закрывает мне рот кончиками пальцев. - Я не должен покупать его сам, чтобы я не мог никому раскрыть его местоположение или привести на хвосте. Ты его купишь, мы спрячем его под чары, и ты сделаешь нам порт-ключи, настроенные только на нас. Я не могу сделать это сам - ты понимаешь, моя магия, она все еще нестабильна. И не хочу просить маму. Я не хочу, чтобы о доме знал кто-то в семье. Если узнает один, может узнать и другой. А если узнает кто-то, кто обижен… - он останавливается. – Это наследство рассорило нас всех. И я не удивлюсь, если в доме окажется кто-то, кто захочет помогать Марте. Ты же понимаешь… Я понимаю. Но когда мы договариваемся обо всем и он собирается аппарировать на работу, глядя в его взволнованное лицо, я почему-то думаю, что он боится вовсе не Марты. Но я понимаю, что он не готов мне рассказывать, а потому целую его и ухожу. *** Меня опять ждет Кардифф. Иногда я думаю, что хорошо было бы освоить международную аппарацию. А Ричард предлагает встречаться в клинике Маршана. Но мне лишний раз показываться на глазаХенрику не хочется. Я и так ему обязан, и, сколько бы он ни говорил, что уроков, которые я буду давать летом его дочери, достаточно, мы оба знаем, что это не так. Ему что-то нужно от меня, и это столь же очевидно, как и то, что он не собирается раскрывать карты сейчас. Кроме того, я прекрасно помню, что и Маршан не доверяет никому. Да и чем меньше народу впутано во все это, тем лучше. Когда я прихожу в ресторан, Ричард, ухмыляясь, потягивает виски. Нельзя не увидеть, что он доволен. - Сработало? - Сработало. Правда, все равно не уверен, что тебе стоит открыто шляться по Лютному. Может быть, мне и удалось убедить Горбина, что смерть Мэри не связана с тобой, но… - Но сам ты так не думаешь? - Чары хронологии показали, что записи в дневниках были сделаны в разные дни, а вот вырваны страницы были в один. И еще тщательно обработаны, чтобы не было возможности их восстановить. - Значит, наш приятель был с ней настолько близок, что имел доступ в ее дом… Подожди. Ромулу взял дневники у ее брата, но Уэнделл жила в последнее время не с ним. Как дневники попали к брату? - Хороший вопрос. - Ромулу сказал, что брат боится дружков Мэри из Лютного. Но кто они такие, не особо знает. - Надо наведаться к брату. - Надо наведаться к брату. Я вздыхаю: - Выясню, где он живет. Ричард ухмыляется: - Да уж, выясни, Снейп. А потом протягивает мне клочок пергамента. - Это Браннис, слепая гадалка, меня сегодня на входе в Лютный поймала, велела предсказание для моего вечно хмурого приятеля передать. Что-то мне подсказывает, что о тебе речь. Переворачиваю и читаю: Уж если ты нашел, не отпускай, Держи его и все ему прощай.