Pater noster

      — Любезный мой друг, — смеются над ним голубые глаза напротив. Глубокие, ласковые, чуть нездешние — летнее небо-бездна на поверхности далекой сейчас голубой планеты.       Они пьют горячий чай после… Произошедшего. Шалости. Глупости. Не такой и удачной попытки перестать ненадолго быть солнцем и стать плохим.       Отто стыдно. Не иначе как дернуло что-то. Прихватило под сердце, оступило и повело…       — Любезный мой друг, — улыбается ему Александр Сигизмундович, отпивая горячий чай, — неужели вы думали, будто бы я поверю, что вам бы хватило бессовестности столь бескомпромиссно войти в используемую мной уборную? Особенно — будучи несколько неприлично невидимым?       Отто давится воздухом.       В глазах Александра Сигиз… Саши Лосева пляшут черти. В небесных глазах — черти прямо из самой Бездны, наверное, призванные оккультными ритуалами, известными только страшным алхимикам, еретикам или богохульникам — и Саше Лосеву.       Отто сглатывает, мысленно крестится и читает про себя Pater noster.       Саша не мешает. Саша не мешает ему никогда: ни копаться в деталях, иногда вытирая со лба пот с машинным маслом напополам, ни разбирать себя по деталям, перебирая четки и шепча под нос Ave Maria, хотя Отто знает: его раздражает. Накатывает желание отвлечь, перебить, прервать эту ангарную или душевную инвентаризацию — накатывает этими самыми чертиками в глазах.       Вот только обычно он сдерживает своих чертей.       И Саша сейчас держит страшных чертей в самой голубой глубине, а Отто… не удержал.       — Дас ис стыдно. Мир есть безумно стыдно.       — Полноте, друг мой любезный, — улыбается Саша Лосев одними чертями в глазах, отпивая свой чай. — Неужели вы вправду думаете, что я возьму и вот в это просто… Поверю? Неужели вы полагаете, что я поверю, будто бы в душевую кабинку во время прохождения мною интимных гигиенических процедур могли сунуться вы — а не безобразник Крош, прелестное дитя, которое, увы, пока не усвоило концепт интимности?       Отто смотрит в такие небесно-адские сейчас голубые глаза напротив…       — У меня есть дфа гипотез.       Александр поднимает бровь.       — Гипотез айн: фы правда вините во фсрослых грехах…       Отто сил не хватает продолжить: Крош, конечно же, непоседа, сорвиголова, забывающий подчас о чужом комфорте… Но Крош — все же невинный мальчик. И не то чтобы невоспитанный. Вспоминающий иногда, что в закрытые двери надо стучаться. Твердо знающий, что иногда к людям лучше не заходить. А он, Отто…       — Унд гипотез нуммер цвай?       Саша Лосев, неуловимо рыжий под светом электрической лампы и голубоглазо-опасный, склоняет голову набок и выпускает своих чертей.       Отто не может объяснить это по-другому.       Объяснить себе, откуда он вдруг понимает: Саша Лосев сейчас откровенно дразнится. С ним играет. Потому что давно все понял: может быть — глядя в глаза его, виноватые, когда все почти что выяснилось. Может быть — обсушив себя полотенцем, одевшись и начав думать логически, как он один умеет. А может быть, — Отто внезапно думает, — может быть Саша сразу, как только это случилось, как только выскочил, как только понял, что не ошибка и не неполадка — сразу решил, что единственный, кому захочется выгнать его, беззащитно-открытого, прямо из душа…       Да, Отто понимает — только сказать не может.       Саша Лосев спокойно допивает свой чай.       — Но ежели, друг мой любезный, — чашку отставив, тянет певуче он, — вам еще раз захочется, чтобы из душа я вышел прямо к вам, голый, пассионарный, на все готовый… Полноте, друг мой сердечный, для этого вовсе необязательно становиться невидимым и причинять мне некоторый дискомфорт. Достаточно просто правильно попросить.       А потом Саша Лосев насмешливо щурится — и Отто чувствует, что в его собственных серо-синих глазах тоже заводятся черти.       И, похоже, от этих не спасет уже никакой Pater noster.