Pater noster

      Если бы кто-то из жителей этой затерянной в нигде деревеньки вдруг нечаянно начал писать мудрую книгу о добром и злом, которая скоро станет старой, но вовеки не постареет, он начал бы ее так: В начале было слово, И слово было с Отто, И слово было…       Рапира.       (только никто никогда не напишет добрую книгу, а Отто уже и не думает)       У Саши Лосева глаза — совершенно бесстыжие. Не глаза, а озера. Или бездонные омуты, в которых буквально на секунду запутаешься — и уже, милый друг, не выплывешь.       Отто готов тонуть в этих глазах бесконечно.       Отто готов ругаться с ним бесконечно насчет исследований: что им делать со статикой, куда пойдет отрицательная компонента, не накроется ли установка, если плотнее пустить напряжение…       Но в последнее время ругаться не получается, потому что все идет, как по маслу, просто невероятно — и они пьют на кухне чай. Один — с консервами, а другой — с бутербродами. Радуются каждому своему успеху, словно какому-то волшебству…       Впрочем, это и есть волшебство — вдруг оказывается, что все вокруг давно уже понимают. Отто осознает это внезапно, замечая, как краснеет и тоненько взвизгивает Анюта, видя их вместе. Как удивляется (очевидно что больше для вида) Михайло Потапыч, когда Саша наглеет совсем и берет Отто за руку под столом, как на них косятся мальчики-сорванцы, как вздыхают Карл Карлович и София Павловна…       Но не осуждают. Отто чувствует, что не осуждают. И понимают, и не боятся, и любят.       А у Саши Лосева бархатный, проникающий в душу смех. И губы, от прикосновения к которым не получается нормально дышать.       А еще Саша мягкий, объемный и немного щекотный… Но Отто, пожалуй, отступится от своих принципов и набьет кому-нибудь морду, если он назовет подобное телосложение несколько не так. Потому что да, может быть, Саша не похож вовсе на гору мускулов — но ему и не надо. У него есть потрясающий вестибулярный аппарат. И неземная грация мягкой пушистой кошки.       И мурлычет он точно так же, как довольная пушистая кошка. И притягивает-играется, и выгибается, и спину царапает…       Отто нравится засыпать, нежно до зубовного скрежета обнимая его уютные бедра и вслушиваясь в тихое дыхание, ловя едва уловимый аромат леса, клюквы и теплой осени…       Все заканчивается внезапно. Вопросом:       — Ты знаешь, Отто, Карл Карлович решился начать писать прекрасную, светлую книгу о добром и злом, и я тут подумал… По чьему образу и подобию ты сотворил нас?       Отто Пинкертону не нравится этот вопрос. Он абсурден, он абсолютно не вписывается в давно уже сложившуюся картину мира, он невероятно неправильный, он… его просто быть не может! Поэтому Отто зарывается пятерней в недлинные волосы Саши, массирует чувствительную макушку и просит:       — Спайт, майн либе.       А Саша Лосев вдруг вскидывает на него мертвецки серьезные голубые глаза.       — Я хочу не спать.       И что-то неправильное есть в этой формулировке. И что-то невозможное, больное и сломанное — в самой глубине сашиных глаз.       — Я хочу поговорить с тобой, Пин. Просто поговорить.       —…Рапира.       Отто сам не осознает, откуда берется слово, и решительно не понимает, что оно означает — но это все в совокупности пахнет слишком плохо. А Саша — как будто ни в чем не бывало. Саша чуть отворачивает голову и признается:       — Сначала я думал, Отто: мы живем в каком-то раю. Все появляется перед нами, стоит только как следует захотеть, нет забот, нет тревог, нет горечи… А потом я однажды не заметил, как задумался на прогулке — и очнулся лишь когда начал ощущать, что, вероятно, что-то отличающееся по составу от необходимого человеческому организму воздуха попало в мои дыхательные пути, и я умираю. А потом я поднял глаза, и… — голос его обрывается, — и я увидел, Отто. Огромный, дышащий аргоном вулкан.       Отто ужасно хочется убедить его, что это — помутнение рассудка, фантазия, иллюзия, завтрак или обед, видимо, был приправлен чем-то не тем, или, может быть, пора уже отказываться от некоторых пагубных для человеческого организма пристрастий… Александр.       — Пин, а почему Карл Карлович пишет в своей книге про Яблоки? И почему — про Яблоки Познания? И к чему этот метафорический Змей, когда каждому мыслящему человеку ясно, что он является лишь красивой метафорой, олицетворяющей и клеймящей человеческое любопытство? И… и как думаешь, Пин, я бы съел Яблоко Познания, несмотря на любые табу, угрозы, проклятия и эт сетера?       Отто смотрит на Сашу и понимает: даже если бы ему пообещали темноволосую голову отсечь за нечаянный взгляд на Яблоко Познания — он бы не удержался. А потом, поняв, что пока что не умер — подошел бы к яблоне ближе. Вдохнул аромата низко висящих яблок. Попробовал бы лизнуть одно, самое низко висящее…       К возвращению Бога, вероятно, на Древе Познания не осталось бы ни одного плода.       — Что случилось с тобою, Пин? — смотрят на него прозрачно-голубые глаза. И просят — ответь. Пожалуйста.       Отто зажмуривается. Голова не работает, отказывается работать, память больше похожа на ленивую, всем довольную кошку. Но…       — Я летайт, летайт и летайт, — говорит монотонно Отто, невидящими глазами глядя на проступающий в окне — под линией зеленой земной травы — пейзаж. — А потом закончиться топлиф. И я падать. И думать, что здесь я и вымирайт.       Но планета, на которую он нечаянно приземлился, оказалась не так проста. И, когда он совсем сошел с ума от того, что любые попытки домой вернуться — совсем впустую, в масло, в молоко, ценны ровно на груду пустых банок из-под консерв…       — Дас планет есть Солярис. Как из книжка в Фатерлянд. Только… добрый.       Саша смотрит внимательно, и, наверное, ничего не должен понимать — но Отто видит по глазам, Саша прекрасно понимает, о чем он говорит.       — Ты пытался сбежать отсюда. — Саша поднимает глаза в потолок и улыбается грустно. — Пытался попросить у планеты бочку топлива, навигатор, чертежи, всякое свое, прикладное — я уж и не знаю, что… Но ничего не вышло.       — И тогда… — голос Отто срывается, — и тогда я пойняль, что мне отсюда уже никогда не выбраться. И захотеть…       Саша кивает.       — Захотел все забыть.       И Отто тоже невидяще всматривается в потолок {которого нет}. Представляет нежное голубое небо {которого нет тоже — небо на этой планете тяжелое, красно-бурое. Воздух — непригоден для дыхания}. И отдает себе отчет в том, что все вокруг него правда похоже на сказку. На идеальную, ничем не омраченную сказку. В которой, наверное, не стыдно остаться до самого конца времен, раз другого выхода нет…       — А потом, — продолжает Саша, — Карл Карлович начал то ли писать, то ли цитировать по памяти, то ли цитировать по твоей памяти прекрасную книгу о добром и злом… И… и, в общем, он дошел до сотворения человека — и я подумал, что ни один из нас не похож на «по образу и подобию Твоему». И подумал, Отто… Неужели где-то там, в месте, недосягаемом из пределами этого самодельного Рая, существует какой-то еще Саша Лосев, по образу и подобию которого был сотворен я?       — Есть. — Отто не спорит. Отто закрывает глаза и вспоминает его. Упрямо сводящиеся во полусне брови, постоянные попытки выгнать его, Отто, из кровати, чтобы остальные не засекли, нервное раздражение, когда опять ничего не получается, игровая и полунаркотическая какая-то зависимость, усталые, упрямые, ужасно злые отговаривающие лететь голубые глаза… — Есть. Только я ему…       — Пин, — мурлычет Саша. Мурлычет так, что Отто за мгновение становится плохо, — а ты отдаешь себе отчет, что он, наверное, все еще ждет тебя?       И добавляет невероятно тихо:       — И что не придумает себе другого такого же.       И Отто смотрит на него почти с яростью — вот же привязался, вот же хочется растрясти ему древо познания, когда не следует.       А Саша Лосев вдруг зовет:       — Пин… А ты помнишь, какое у него любимое блюдо? Как скоро он начинает клевать носом при затянувшемся бодрствовании? Чем пахнут его волосы? Сколько родинок у него на спине?       И Отто, бледнея, осознает:       Бутерброды с колбасой… Вареной такой, с застывшими капельками жира;       Саша, влюбленный в исследование, может держаться на ногах почти трое суток;       Его волосы едва уловимо пахнут брусникой;       Родинки три.       — И поэтому, Пин, — Этот Саша смотрит на него пристально и совсем непохоже на Того Сашу сводит брови, — мне кажется, что тебе стоит… Что ты не должен продолжать попыток. Потому что идеал и утопия — это удивительно хорошо… Но имеет ли смысл, когда тому, кто и есть твой смысл, это делает больно?       И он, конечно, безгранично, безумно прав, но…       — У меня нет идея, Саша, — отвечает он спокойно и обреченно. — Я все передумать, я все перепробовать, но… Наверное, лучше было взять прибор из будущее.       Он обнимает за плечи.       — Все хорошо, Пин. Ты у м… ты умный, ты все сможешь, я верю. Ты придумаешь, что можно сделать с настоящими ресурсами. Помнишь? Здесь есть вулкан — а в газах, которые он выпускает в процессе химических реакций, полно аргона, и с ним можно что-нибудь сделать…       В голове у Отто щелкает.       Он обнимает этого Сашу за плечи и заливисто истерично смеется. ***       — Думайте друг о друге… — повторяет Саша с улыбкой, глядя, как шаролет оставляет за собой реактивный топливный след.       Он старается не думать о том, как сейчас на него смотрят все, как…       — Александр Сигизмундович, вы, это… — тянет несмело Аннушка. Хлюпает носом. — Вы… Как вы вообще теперь?       Как он теперь?       Саша щурится. Хорошо, легко и привольно. Без ощущения, что что-то у кого-то украл. Без убивающей, ноющей боли в сердце, без мыслей о том, что смотрят на тебя — но смотрят не на тебя, без…       Саша Лосев Третий (потому что Саша Лосев Второй — это все-таки клон, созданный давно, на земле и Сашей Лосевым Первым) обрывает себя, потому что его ладонь, маленькую и крепкую, с короткими толстыми пальцами бережно накрывает сухопарая ладонь Отто Пинкертона Второго. ***       Посадка получается жесткой.       Потому что Отто не справляется с управлением — ну или слишком нервничает. Или спешит. Или боится. Или нутро ему холодит от больной и душной вины.       Посадка получается жесткой, но Отто вываливается из кабины через какие-то пять минут. Чтобы обнаружить: его ждут.       Карл Карлович сидит за столиком у самого дома. Рядом с ним валяется разбитая чашка.       Саша выглядит так, будто сразу, как услышал грохот, вскочил из-за стола, да так и застыл.       Глаза у него сухие.       Но Отто идет к нему, и он отмирает и идет тоже, и они идут друг к другу, и это как-то неправильно, потому что они должны бежать, наверное, но Отто не может, ему не хватает сил, его почти парализует страхом, и, наверное, он зря послушался, зря вернулся, зря все это затеял, не нужно было никаких слов — ни первых, ни самых последних, и…       Но расстояние между ними вовсе не бесконечное.       Отто едва удерживается на ногах после удара в челюсть.       Готов сказать: йа, майн либе, я заслужил, йа глюпый Отто, йа не думал о вас всех, готов услышать все обвинения, готов встать перед ним на колени… Но почему-то Саша первым становится перед ним на колени. И обнимает безумно крепко, жмется всем телом. Прячет лицо в его изорвавшейся за время полета рубашки.       — Больше никогда так не делайте, Отто, — просит он придушенно, — я волновался, я надеялся, я скучал, я… Я не выживу без тебя, Рапира.       И Отто хочется смеяться.       Рапира.       Но вместо истеричного смеха он обнимает своего Сашу Лосева в ответ.