Pater noster

      Саша Лосев не верит, конечно, в саму концепцию существования антропоморфного всеведущего и всемогущего существа, причастность которого к креации человечества легко перечеркивается современной эволюционной теорией, а всемогущество оспаривается парочкой самых простых парадоксов, известных с древних времен. И Саша, конечно, считает, что каждый имеет свое право верить в любые сказки: хоть в Деда Мороза, хоть в пасхального кролика, хоть в Микки Мауса, хоть в большого воображаемого друга, который лучше других все на свете знает… Но в свои еще полные сил тридцать пять надеется, что и сам сможет все открыть, все понять и со всем на свете расправиться (хотя бы на нынешнем уровне научного познания). И позволяет себе иногда поворчать: мол, новейшая эра, научные теории и концепции тасуются, дополняются, перестраиваются, создаются, конфликтуют, прекрасны — но нет же, человечество с большей охотой вслушивается не в их нестройный, но удивительный в своей какофонии хор, а в слова людей, живших тысячи лет назад! Людей, которые даже не знали как следует, откуда берется гроза, подумать только!       Впрочем, Саше по ряду не зависящих от него — странных, причудливых, греющих сердце — причин приходится ознакомиться с одним из очень популярных в современном цивилизованном мире религиозных списков, и… в общем, не все так плохо. И — да, Саше нелегко признаваться даже себе самому — но он отвлекался на эту старую мудрую книгу о добром и злом местами совершенно не зря.       Потому что писали ее древние, суеверные, невежественные (если смотреть через призму современности) — но все-таки люди. Пожалуй что восхитительные, по-своему мудрые люди.       Местами поймавшие то, что из себя человеку не вытравить ни прогрессом, ни в процессе любой революции и эволюции. Человека, который вряд ли изменится за сотни и тысячи лет.       Себе-то Саша не врет.       Он, конечно, прочел сотни книг. И написал — десятки… Да только книгам, вещающим с полки про научное знание, не исправить ни нрава дурного, ни эгоизма, ни желания быть всех умнее и сепарироваться от мира, который так не считает, ни… Много, на самом деле, чего еще.       Кажется, в мудрой и старой книге эти параметры в комплексе называют «гордыня», предлагают смирить ее и считают худшим грехом — Саше, право, неважно.       Потому что он, вопреки изначальному скептицизму, снова и снова, все болезненнее и острее, возвращается к истории о вавилонской башне.       И, зависнув однажды над чаем с бутерами (чай успевает остыть; бутеры продолжают интригующе и маняще пахнуть докторской колбасой), приходит к, казалось бы, совсем очевидному выводу о том, что с точки зрения современного языкознания подобная модель сепарации языков выглядит смехотворно, а вавилонская башня, если ввести словосочетание в ЛОСЯндекс и почитать проверенную Википедию — не более чем столичный, поэтому пафосный, зиккурат…       Но Саша, отпивая остывший чай и машинально жуя колбасу с хлебом, думает, что история про вавилонскую башню — это не история про языки или там про строительство титанических сооружений и чудес света.       Она о вечном нежелании глупых людей говорить на одном языке.       Потому что… Ну, допустим, случилось так, что все люди, говорившие мгновение назад на едином праязыке, вдруг мистическим образом понимать остальных прекратили. И, допустим, таращатся, дезориентированные, друг на друга глазами круглыми, открывают, как рыбы, рты…       Но, когда первое наваждение схлынет, когда растворится шок — что должен сделать человек, заинтересованный в совместной работе с другим?.. Подойти, наверное, и сказать, как на его языке будет «я». И сказать, как теперь звучит его имя. И улыбнуться, протягивая руку (хотя можно, наверное, и без руки — Саша не слишком уверен, что в мультикультурном пространстве этот жест одинаково хорошо воспринимается всеми народностями).       Чтобы люди, которые говорят на двух разных языках от рождения (или вследствие абсолютно невоспроизводимых мистических обстоятельств, но эта вероятность Сашей не рассматривается по понятной причине), понимали друг друга, нужно чтобы хотя бы один из них знал — или хотел узнать — о чем говорит другой. Пытался понять и интерпретировать для комфортного общения непонятный, чужой язык.       Отто знает минимум три.       И Саша… Ой, да зачем себе врать! — Саша дико завидует этому его знанию.       И его интересу к миру, вниманию к окружающим людям и трудолюбию.       Потому что — увы! — так и не научился сам. Гордыня мешает.       Хотя себе он, конечно, врал безумно, почти бесконечно долго: пугает тот факт, что познакомились они с Отто во время побега из тюрьмы мегаполиса; раздражает дилетантизм и чисто потребительски-прикладное отношение к науке; да еще этот глупый акцент, неосознанный переход на немецкий, когда Отто сам с собой говорит…       Саша врал себе — но уж коли услышал нечаянно в мириаде чужих голосов родной, искрящийся Млечным путем через черное, непроглядное небо его глупых побед с сокрушительными поражениями пополам — не пора ли переставать себе врать?       Поэтому после нескольких дней самоанализа и самонепонимания Саша приходит к мысли о том, что надо бы начинать учить язык Отто Пинкертона. Что в данном конкретном случае отнюдь не эквивалентно понятию «немецкий», а обозначает…       Ну, например, то, как округляются его серые глаза и взлетают под самую шапку брови, когда Саша впервые, хмурясь, приходит на чай.       То, как поначалу подрагивают его руки, нарезая хлеб, колбасу и сыр для бутербродов — но с течением времени более или менее перестают.       В том, как он косится — внимательно, тепло, настороженно и будто бы до сих пор не веря.       То, как глаза их встречаются после хорошей шутки — и Саша, сам себе удивляясь, осознает, что, оказывается, Рапира и в личном общении остается попросту потрясающим собеседником.       То, как он сначала поднимает немного плечи, чувствуя чужие ладони, а потом расслабляется, когда слышит тихое:       — Рапира, тебе пора отдохнуть.       То, как он соглашается.       И то, как, оказывается, приятно работать с ним наравне, сидя за соседним столом (или за его столом — и наблюдать, как он сумасшедше носится между своими приборами и волноваться немного, чтобы сердце не прихватило, поэтому носить вечно в нагрудном кармане мятой воняющий валидол). Как приятно следить за ним — и врываться прямо в процесс, когда что-то идет не так, объяснять, почему и зачем. Замечать, что вы, похоже, пытаетесь нарушить технику безопасности и пренебречь здравым смыслом, Отто.       То, как он в ответ на это уязвленно сопит, но — слушается.       А потом — как обухом по голове: Отто, оказывается, тоже учит его язык, познает привычки и настроения. Потому что, когда Саша прибегает однажды пожаловаться на барахлящий компьютер, и, может быть, друг мой любезный, вы справитесь, Отто отвечает:       — Йаволь, мейн отчаянный Капитан!       И улыбается понимающе и ехидно, и… Несуществующее-трансцендентное-гуманоидное-существо, Саше хочется улыбаться в ответ.       А потом… а потом Отто как-то совсем внезапно приходит к Саше в момент, когда тот не то что других — себя, горячо любимого, видеть и слышать не хочет. Но Отто почему-то умудряется прийти так, что разозлиться, прогнать, вызвериться не получается: слишком уж он понимает. Честно, но ненавязчиво. Садится рядом и делится мягким живым теплом, шепчет под нос правильные, нужные вещи…       И случается это. Помутнение, слабость, дурость, Саша даже не уверен, кто тогда и зачем потянулся к другому первым…       А потом Саша начинает замечать, что Отто иногда слишком, непозволительно долго засматривается на него. И замечает, что губы у Отто — тонкие, но яркие, обветренные, искусанные…       Да только у Отто есть жесткие самоограничения вроде законов, записанных в древнюю мудрую книгу, чтения «Отче наш» под нос и перебирания четок, поэтому он вряд ли осознанно сделает первый шаг, а Саша… Саша кусает уже свои губы, и обещает, что в следующий раз, как заметит, точно…       Обещания, конечно, не выполняет.       Но сейчас Саша улыбается сонно и предовольно, глядя на то, как Отто во сне сводит брови. Потому что слишком уж это невероятно было. Слишком безумно, отчаянно невозможно — но оба они попросту не смогли устоять перед сложившимся в голове концептом. И все получилось, конечно — но они двое суток пахали как проклятые, едва прерываясь на чай с бутербродами и совсем не прерываясь на сон… Но двое суток они потратили не напрасно: изобрести очередную прекрасную в своей невозможности машину им удалось. И, когда Отто наконец-то спаял платы в правильном порядке, и все заработало корректно, и нужно бы праздновать — сил праздновать у них попросту не осталось.       Даже разойтись не осталось сил… Да даже раздеться: завалились вместе, усталые, масленные, на и не такое видавший, старый, грязный диван. А все равно — уютно.       Только Саша заснуть не может. Сначала — лишь оттого, как близко Отто лежит…       А потом он, дурной, начинает ворочаться. И говорить во сне.       На немецком.       И Саша, конечно, читает Отто без словаря — но только в сознании и на русском. А вот с таким, ворочающимся и что-то шепчущим Отто ему неуютно, потому что совсем не понять ничего, потому что не так, как надо…       И Саша, наверное, ведет себя как мудак — но дает ему локтем под ребра и спрашивает возмущенно:       — Вы не могли бы потише, мой иноязычный друг?       А Отто промаргивается сонно и… улыбается ему широко и искренне. И устраивается поудобнее, пододвигая опешившего Сашу к себе, обнимая и шепча на ухо:       — Спайт, май либе.       Саша порывается ему ответить — но Отто уже тихо сопит. Совсем не ворочаясь и не пытаясь ничего прошептать.       А Саша, ужасно усталый, моргает и слушает, как оглушительно бьется у Отто сердце. И думает, что, конечно, почти не знает немецкий — но это даже он со своими отсутствующими познаниями перевести способен.       И, пока организм не отключается окончательно, его мучает лишь один вопрос:       Они только что разрушили свою вавилонскую башню до основания — или наконец-то отстроили?