Памиры

      — Вот скотина, — буркнул Алёхин, морща нос.       — Что там? — голос из рабочего отсека.       — Да… кабель нашел.       — А-а-а. Бортинженер Алёхин и его маленькие трагедии.       — Я его неделю искал для 109-той.       — Помилуй тебя Боже, он отправился исследовать переходную камеру, отстань от кабеля и навигируй сюда.       Алёхин сунул находку в карман комбинезона и, заглянув в рабочий отсек станции, нашел глазами командира, окруженного плавно левитирующими контейнерами. Алёхин подплыл ближе и посмотрел командиру через плечо. Фёдоров, не оборачиваясь, задал вопрос:       — Ты, часом, не знаешь, зачем нам пятнадцать противогазов?       Алёхин, доселе нарочито серьезный, спешно подавил улыбку, про себя считая темно-зеленые маски в тюке перед командиром. И правда — пятнадцать.       — Ну, как: три основных, три запасных, три запасных для запасных, ещё три запасных, если предыдущие запасные запасными не оказались… — пожал плечами Алёхин и перевел взгляд на командира, который внимательно его слушал, — в остальных можно было пугать Свету.       Фёдоров вытянул руку, чтобы потрогать товарищу лоб, но тот отмахнулся, отбивая руку как недовольный кот.       — Надо с этим добром что-то делать, — заключил Фёдоров наконец, — это какая-то космическая барахолка. Я не удивлюсь, если найду где-нибудь ещё пятнадцать противогазов.       — Уже вечер, а мы все прибираемся. Как ты там сказал по связи с Землей? «Благодарим за порядок, который оставили после себя коллеги-космонавты…» Ага. Вторую ночь сплю рядом с запасными солнечными панелями.       — Ой, слушай, я вообще вот с противогазами соседствовал…       — Да что ты к ним привязался, я не знаю, — оборвал Алёхин и оттолкнулся от стенки, уплывая к люку, чтобы закончить с разбором контейнеров в переходной камере. Фёдоров меж тем закрепил на крюки те контейнеры, в которых теперь был царский порядок, и обмотал их ремнями.       Ремонт на Союзе шёл полным ходом уже не первый день, и оба космонавта были уверены — будет идти ещё не один. Дни мелькали друг за другом только так, и оба космонавта, если бы не регулярные связи с Землей и необходимость спать, вовсе бы не замечали, как они бегут.       Поломок на Союзе было порядком, оба космонавта только и занимались тем, что разбирали и собирали, искали и теряли, чинили и находили новые неполадки. Ещё несколько дней назад Салют не встречал, не ждал, не подавал им сигналов, но теперь мёртвая станция потихоньку начинала оживать и напоминать самый настоящий дом.       — Ладно, — Фёдоров подплыл к Алёхину и крепкой ладонью сжал плечо, — давай, на сегодня все. Пожрем и спать, — убрав руку, командир проплыл в бытовой отсек и стал доставать консервы.       — Чаю бы, — вздохнул Алёхин и бросил взгляд на неисправный «самовар», который до сих отказывался потчевать космонавтов горяченьким.       — Отставить вздохи, — сперва грубовато, а потом мягче: — будет тебе чай, Витя. Вот ты починишь «самовар» и все будет.       Алёхин поджал губы и выразительно посмотрел на командира, пристраиваясь нагревать молоко над лампой.       А за иллюминатором проплывала Земля. Иногда по нескольку дней к ряду не удавалось посмотреть на неё, а сегодня был выходной (настоящий русский выходной — день для генеральной), и Алёхин, по своему обыкновению, засмотрелся на волшебную синеву удивительно красивой планеты. Солнце играло лучами, преломляясь в стекле иллюминатора, а Витя, щурясь, подставлял ему лицо, изголодавшееся по ласковому теплу и свету. Можно было представить, будто ты где-нибудь на берегу в Сочи, а вечером ЦСКА играет с Зенитом, и Лиля зажарит курочку по своему фирменному рецепту...       — Э, космонавт, заканчивай свои солнечные ванны, — бросил Фёдоров, борясь с консервой. Алёхин обернулся на него и получил предостерегающий серьезный взгляд. Таким взглядом смотрят отцы на детей, которые задумали какую-то ну уж слишком очевидную шалость. А ещё, судя по названию консервы в руках Фёдорова, пахнуть рыбой от него будет ещё долго.       Алёхин нехотя убрал лицо от иллюминатора и потрогал пакет с молоком: теплое, можно пить.       — Сегодня проплываем над Ташкентом, — заметил он, выбирая и себе ужин из стремительно скуднеющего космического рациона.       — Знаю, — прожевывая ответил Фёдоров. — Уже завёл будильник, — он не отрывался от созерцания своей жестяной банки, а Алёхин наоборот пытался разглядеть его лицо в этот момент. На минуту ему даже показалось, что командир стесняется. В Фёдорове было много противоречивых качеств: он мог быть саркастичным, грубым, иногда жестоким, но всё же никогда не был бесчувственным. Не мог быть бесчувственным тот, кто посреди ночи поднимался только для того, чтобы увидеть с высоты тысяч километров свою малую Родину. Не мог быть бесчувственным тот, кто заботился о своем товарище, пусть и в своеобразной форме.       С другой стороны — их обоих этому учили.       — В три или четыре? — Алёхин хотел свериться со своими наручными часами, но вдруг обнаружил, что на запястье их нет. — Чёрт, я часы потерял, — он покрутился на месте, взглядом исследуя рабочий отсек Салюта, — ты не видел?       — Бесполезно, — не отрываясь от ужина отрицательно помотал головой Фёдоров, — тут сам черт ногу сломит. Потом найдем… Когда-нибудь. А ты ешь и ложись, — Фёдоров поскреб по дну консервы космической ложкой. — Завтра надо разбирать Родник.       Алёхин кивнул, бросив взгляд на командира через стол. Он подумал о том, что они ни разу не трапезничали поодиночке, всегда вместе. И поговорить о себе могли тоже только здесь, за столом.

***

      Спалось плохо. Алёхин несколько раз просыпался, чтобы снять с себя что-нибудь: не так-то просто после +14 привыкнуть к +20. А ещё очень чесались и слезились глаза.       Алёхин не сразу понял, что к чему, но потом вспомнил о теплых солнечных лучах на лице… А ведь Володя предупреждал.       Выпутавшись из своего спального мешка, Алёхин стал искать пакетики с чаем — первое, что пришло в голову из простого и эффективного — чтобы наложить на глаза.       Насколько это было возможно с больными глазами, Алёхин бросил взгляд в иллюминатор — серый круглый камень луны с той стороны ответил тем же — и подумал о том, как не хватает по привычке утреннего яркого солнышка из-за задернутых штор. Здесь, в космосе, где день сменял ночь каждые 45 минут, утреннее солнце было непозволительной роскошью.       Фёдоров был в своем спальнике — Алёхин слышал, как он лег спать около четырёх — но, видимо, плохо привязался, и сейчас как кукла парил посреди станции вниз головой, и выглядело это достаточно забавно. Алёхин попытался быстренько вернуть товарища на прежнее место, но вместо этого и разбудил, и испугал.       — Твою мать… Витька, буряты на станции!       — Отстань, — отпуская левитирующую колбасу-товарища, бортинженер решил лучше продолжить свои поиски чайных пакетиков.       — Вот так да-а-а… — Фёдоров выбрался из спальника и поплыл следом, — дай-ка посмотрю.       — Да всё нормально… На солнце долго смотрел, — Фёдоров по-командирски взял товарища за подбородок и придирчиво осмотрел красные глаза-щелки. Взгляд у Алёхина был, конечно, великолепным: мало того, что презрительный, так ещё и надменно опухший.       — Ну ты даешь, Виктор, — без привычной иронии заключил Фёдоров и за плечо заставил левитировать инженера к столу. — Сядь давай, я сейчас.       — Да Володь, нормально всё.       — Земля, это Памир-1, как слышно.       Алёхин поджал губы и без излишней галантности взял протянутые командиром чайные пакетики — и как только Фёдорову удавалось царствовать над тем хаосом, что творился на Союзе?       — Доброе утро, Памиры, как у вас там дела?       — Всё хорошо, Земля, — бодрым тоном ответил Фёдоров, хотя Алёхин знал, что спал он не больше трех часов. — У Вити внеплановая смена национальности, — несчастный бортинженер вздохнул, предчувствуя целый ряд фееричных шуток на эту тему как минимум в течение пары дней. Тем временем Фёдоров подплыл обратно и, держа за плечо товарища, заставил откинуть голову к свету.       — Не понял, Володя, повтори, — сказала Заря.       — Реакция слизистой… Наверное на солнечный свет, глаза опухли и слезятся. Что делать?       — Дайте нам немного времени. Мы пока подумаем, а вы позавтракайте. Памир-2, чувствуешь себя как?       — Да всё в порядке, просто как будто на сварку часа три смотрел. Вчера все нормально было.       — Выпишите ему солнечные очки на «Прогресс», — усмехнулся Фёдоров. Алёхин вздохнул.       Виктор перевернул и снова приложил влажные чайные пакетики к глазами.       — Ну вот, сейчас они на уши поднимут полстраны.       — Ты будешь овсянку? Или тебе лучше глазунью?       — Очень смешно.       Пакетики не слишком-то желали помогать бортинженеру и все время норовили отправиться в путешествие по рабочему отсеку.       Через полчаса вызвала Земля.       — Памиры, как слышите?       — На связи.       — Мы посовещались, Витя, это, скорее всего, простой ожог слизистой, ничего страшного нет, но неприятно. Берегите глаза от света, прикладывайте раствор соды, холодную воду. Через два - три дня пройдет.       — Да, мы уже лечимся заваркой.       Земля помолчала минутку, потом ответила:       — Тоже пойдет.       До конца связи, врачи из ЦУПа пытали несчастного Алёхина и давали ещё и ещё разные указания, пока, наконец, не отпустили космонавта с миром работать.       Работа на Салюте увлекла, глазам стало намного легче, и уже вечером Алёхин снова делал новые записки в свой космический дневник.