какао с зефиром

      Осенний парк, насквозь пропахший дождем и сыростью. Под ногами противно чавкают последние опавшие листья, но какое это имеет значение, если эти двое безумно влюблены друг в друга? Ну или кто-то один влюблен. Это была их последняя осень вместе, а дальше лишь от мгновения к мгновению, даже если мгновение длилось несколько часов.

***

      В тонких пальцах загорелся алый огонек противно пахнущей сигареты, и это стало последней каплей в огромной чаше терпения. «Неужели он всегда выглядел так противно с этими вонючими сигаретами», — подумал Чанёль, когда практически убивал взглядом уже без того полуживого Бэкхёна. — Бэк, — его голос был как никогда холодным, что заставило омегу поднять пустой взгляд на ничего не выражающее лицо, — Давай расстанемся? — Бэкхён непонимающе посмотрел в эти когда-то карамельный глаза, которые сейчас казались чёрными. — Почему? — С тонких губ вырвался сизый клубок дыма. — Ты меня бесишь, Бэк, — зло прошипел Чанёль, устремляя помутневший взгляд куда-то очень далеко, — Безумно бесишь, до дрожи в руках бесишь. Эти твои дебильные вопросы, надоедливые звонки, сцены ревности, я уж молчу об этих вонючих сигаретах.       Бэкхён мог слышать, как громко разбилось его сердце, упав на шершавый асфальт. Взгляд альфы был таким холодным. Это конец. Абсолютно точно. — Хорошо, — согласился омега. — Если ты этого хочешь, если это действительно то, что тебе надо — давай расстанемся. — Парень сделал последнюю затяжку и молча ушел, выбрасывая окурок в лужу.       Чанёль еще долго наблюдал за тем, как его, теперь уже бывший парень, уходит. Вскоре хрупкое тело пропало из виду, и он спокойно пошел в другую сторону, не заботясь о том, как парень доберется до их когда-то совместного дома. Все свои вещи альфа забрал и отвез в родительский дом накануне, теперь ему незачем возвращаться в дом Бэка. Чанёль не испытывал никаких чувств, проходя мимо их любимых мест, совершенно забыв о тех счастливых моментах, которые раньше грели душу.       Вернувшись домой Бэкхен сразу заметил отсутствие чанёлевских ботинок в коридоре и курток на вешалке. «Это точно конец», — промелькнуло в голове. Теперь омега волен делать все, что душа пожелает, но почему эта перспектива его совсем не радует? Он достал еще одну сигарету из полупустой пачки и опять алый огонек, тлеющих меж тонких пальцев. Едкий дым — все что у него осталось и теперь ему совершенно не обязательно выходить на балкон, ведь Чанёля тут больше нет и больше никогда не будет.

***

— Привет, не хочешь встретиться за чашкой кофе? — Прозвучал хриплый бас на том конце провода. Родное, давно забытое звучание любимого голоса. Бэк знал, что альфа позвонит. Каждый чертов день из прошедших шести месяцев омега ждал. И он дождался. — Привет, я бы с радостью пришел повидать тебя, Чанёль, — печальная улыбка коснулась тонких губ омеги, — Но я не в Сеуле и, думаю, не скоро там появлюсь, — быстро протараторил омега, перебирая какие-то документы. — Давай в другой раз, я сейчас очень занят, правда. — Ну, в другой так в другой. — Тихо ответил Чанёль, подметив, что в голосе его омеги что-то изменилось, появилось что-то совсем незнакомое. — Удачи, Бэк.       Омега больше не мог делать свою привычную работу. Он швырнул телефон на стол и закурил очередную сигарету, сбрасывая пепел прямо на пол. Чанёль бы наверняка отругал его за такое, но его больше нет здесь. Нет в этой квартире, нет в этом чертовом кабинете, его больше нигде нет. Слеза невольно скатилась по впалой щеке, когда знакомый силуэт скрылся за дверью отъезжающего автобуса. Омега нагло соврал, что его нет в городе, а Чанёль поверил, видя свет в знакомых окнах. Глупый, глупый Бэкхён.       Больше ничего не будет как прежде, и понимание этого невероятно убивает. Бросив окурок в пепельницу, Бэкхен поспешил стереть все воспоминания о том, кого так сильно любил. Первым делом омега направился в ванную, ведь там осталось достаточно много вещей, напоминающих о Чанёле. Омега вытащил из ящика мусорный пакет и, глотая горькие слезы, начал отправлять туда все, что хоть как-нибудь хранило остатки счастливой жизни: зубную щетку, старую бритву, полотенце, которое все еще весело на крючке, ожидая своего хозяина, почти пустую банку геля для душа. Справившись с ванной, Бэк обошел все помещения, безжалостно скидывая все в пакет. Парень настолько обезумел, что выбросил даже посуду и приборы, которые чаще всего использовал Чанёль.       Закуривая очередную сигарету, Бэк вышел из подъезда, направляясь к помойке. Его вовсе не пугало то, что этот район слишком опасен ночью, ни поздняя ночь, ни дождь, ни даже то, что на дворе слишком холодный октябрь, а он в футболке и в домашних тапочках, тоже его не пугает. Кстати, тапочки, омега поспешно снял, вспомнив, что их купил Чанёль, когда они только переехали в эту квартиру, и отправил вещи в пакет, вышагивая по холодному асфальту босыми ступнями. Когда пакет удачно приземлился в мусорный бак, омега закурил еще одну сигарету и пошел в сторону своего подъезда. На секунду остановившись, Бэкхён замирает, глядя на звёздное небо, такое холодное и такое красивое. Надо же, в прошлом году в эту пору звезды были куда красивее. Бэкхён грустно улыбнулся и продолжил свой путь, делая последнюю затяжку.

***

      Хмурое небо тяжело висело над продрогшей землей, крася город во все оттенки серого. Омега возвращался из супермаркета с огромными пакетами продуктов, которые покупал с пониманием, что половину все равно выбросит. Он все еще не привык к тому, что Чанёля нет. Бэк все еще готовит еду на двоих, забывая, что остался совсем один, а потом выбрасывает вообще всю, и пальцем не притронувшись.       Бэкхён хмурит брови, пытаясь справиться с тяжелой дверью, а потом боковым зрением замечает до боли знакомую машину, стоящую у подъезда. Этого не может быть. Омега полностью оборачивается и в удивлении открывает рот, отпуская пакеты. Чанёль сидит внутри и пристально смотрит на него. Смотрит так, как смотрел когда-то давно. Секунды кажутся часами, пока альфа и омега смотрят друг другу в глаза. А потом Чанёль выходит из машины, молча подхватывает пакеты в одну руку, а другой открывает дверь, пропуская Бэкхёна внутрь. — И как ты тащил это от супермаркета, — бурчит Чанёль, разуваясь в коридоре, — Они же жутко тяжелые. — Молча. — Бэкхен забирает пакеты из рук альфы и несет в кухню. — Прости, у меня нет для тебя тапочек, — парирует Бэк, раскладывая продукты по местам, — я давно выбросил твои, они сносились, а новые не купил, потому что до этого дня не было надобности. — Ничего страшного. — Чанёль сел за стол и стал наблюдать за Бэкхёном, который все еще раскладывал купленное. — Чаем угостишь? — спросил альфа, заметив, как тело омеги мелко содрогнулось. — Конечно, — за красивой улыбкой спряталось колючее волнение, — Подожди немного.       Пока чайник грелся, кажется, слишком долго, омега все еще стоял спиной к Чанёлю, пытаясь переварить происходящее. Альфа здесь, в его квартире, на его кухне и собирается пить его чай. Как в прошлом, которое теперь уже очень далеко. Честно говоря, Бэкхён поклялся, что больше никогда не подпустит альфу к себе, но в очередной раз наступил на те же грабли, вскрывая старые раны, которые до этого дня только зудели, а теперь уже безостановочно кровоточили. — Как поживаешь, Бэкхён? — Чанёль заговорил первым, нарушая давящую тишину, которая растворяла в себе кислород, отбирая возможность дышать у обоих. — Как я поживаю? — Не разворачиваясь переспросил омега. — Что ты хочешь услышать, Чанёль? Ты хочешь знать, что мне трудно без тебя? Что я задыхаюсь в этой пустой квартире, где все напоминает о тебе? Что я до сих пор неизлечимо болею тобой? — Бэк все так же спокойно стоял спиной к альфе. — Я не скажу этого, Чанёль, потому что ты — прошлое, которое я старательно пытаюсь забыть, и у меня, правда, это неплохо получается. — Омега наполнил чашки ароматным чаем и поставил перед альфой одну, возвращаясь к шкафчику, чтобы достать тарелку с имбирным печеньем, которое так сильно любит Чанёль. Печенье, которое всей душой ненавидел Бэк, но оно всегда было в шкафчике, на случай, если Чанёль наведается в гости. — Ты изменился, Домовёнок. — Грустно выдохнул Чанель, усмехаясь содержимому тарелки, которую только что поставили перед ним. А у Бэкхёна все внутренности обдало жаром, от такого старого и родного прозвища, кажется, именно его так долго не хватало. — Очень изменился. — И после этой фразы каждый задумался о своем.       Бэкхён думал о том, как хорошо было почти год назад: как каждый из них возвращался вечером домой и как долго они могли сидеть на этой кухне, обсуждая всякие мелочи; как тепло Чанёль обнимал его, когда они ложились в постель вместе; каким сладким было пробуждение по утрам, когда мягкие губы целовали его в висок; как Чанёль довозил его до офиса; греющие душу сообщения, напоминающие о скорой встрече, пока омега редактировал очередной «недороман» какого-то «недописателя» и как они всегда встречались дома за ужином. И все по кругу, каждый день, почти два года. Если бы можно было повернуть время вспять, омега с удовольствием прожил эти два года еще раз. И если бы Чанёль спросил, может ли он остаться навсегда, омега безоговорочно разрешил, даже сбегал бы за новыми тапочками. Только он не спросит.       Чанёль же думал о том, как сильно изменился его мальчик. Когда-то яркие глаза стали тусклыми и почти чёрными, даже угольков на дне не осталось. Кажется, Бэкхён похудел еще больше, из-под приталенной футболки выпирали ребра, а о скулы наверняка можно было порезать пальцы, если прикоснуться к ним. Его волосы, Бэкхён поменял их цвет уже седьмой раз. Да, они не были вместе, но это не мешало альфе хоть иногда наблюдать за ним издалека. В прошлом месяце волосы Бэка были ярко-красными, а сейчас угольно-черные с синим отливом; больше не было тех русых кудряшек, которые всегда торчали в разные стороны, теперь они идеально ровные. Но омега все еще принадлежит ему, он все еще его Домовёнок, которого он так глупо отпустил, который теперь даже под страхом смерти не вернётся в их безумие. Если однажды Чанёля спросят о самом идиотском поступке, он без раздумий ответит, что самым глупым было оставить Бэкхёна и уйти в дом теперь уже ненавистного Кёнсу, который бесит его даже когда просто молча сидит рядом, но слишком шумно вдыхает воздух. — А у тебя как дела, Чанёль? — Омега сдался первым. Он больше не мог сидеть вот так, в полной тишине, где собственные мысли душат больше, чем нехватка кислорода. — Я? — Лицо альфы вдруг осунулось и стало непривычно грустным. — У меня все хорошо, вчера уволился с работы, достал то пальто, что ты прошлой осенью купил, стало холодно, а оно намного теплее, чем-то, что купил Кёнсу. — Он умоляюще смотрел омеге в глаза, пытаясь вытянуть из него простое «не уходи», но тот лишь отворачивает взгляд к окну, не желая увидеть мольбу на дне карамельных глаз.       Спустя еще мгновение Бэкхён поднялся с места и схватил пачку сигарет с полки в коридоре, подходя к окну. Меж тонких пальцев загорелся огонек, как надежда в груди Чанёля. Альфа отчаянно надеялся, что, когда та дотлеет, омега обнимет его и не позволит уйти. Но этого не произошло ни тогда, когда первая была скурена до фильтра, ни тогда, когда в тонких губах тлела уже десятая. Телефон во внутреннем кармане раздражающе завибрировал, но альфа не хотел поднимать трубку, наверняка зная, чей звонок пытался вскрыть черепную коробку. Альфа просто хотел еще немного посидеть на этой кухне, рядом со своим мальчиком, который вянет на глазах, как теплый майский одуванчик. — Уходи, Чанёль, — наконец подал голос Бэкхён, — Уходи к нему, он ждет тебя. Не ломай его, он хороший. — Это точно его Домовёнок? Эти слова точно Бэкхён сказал? Он так просто просит его поспешить к тому, кто бесцеремонно отнял его счастье? Это точно тот малыш Бэкки, который в последнюю встречу взглядом умолял не оставлять его в одиночестве? — Как скажешь, Домовёнок. — Совсем широко улыбнулся альфа. — Не смею больше отнимать твое драгоценное время.       Через несколько минут Чанёль уже стоял у двери обутый и смотрел на Бэка с той же мольбой, что и полчаса назад, но тот лишь молча подошел и застегнул верхнюю пуговицу на пальто, а следом потуже завязал шарф на шее. На улице холодно, конец ноября, и Бэк не хотел, чтобы Чанёль заболел, потому что знал, вылечить чанелевскую простуду не так просто. Они простояли еще несколько вечностей, вот так смотря друг другу в глаза, каждый прося о своем, но никто и слова не обронил. Бэк молча потянулся к двери, распахивая ее и выталкивая Чанёля прочь из квартиры, напоследок сказав: — Будь осторожен по дороге домой и смотри не заболей. — На что альфа кивнул, так и не сказав самого главного, что у него нет дома с тех пор, как у него нет его Домовенка. Ведь его дом всегда был рядом с его Бэкхёном. Оставляя несказанной фразу: «Я готов болеть вечно, если ты будешь рядом». — Мой папа часто спрашивает о тебе. — Сказал Чанёль, обернувшись уже у лифта. — Сходи к нему, если сможешь выкроить немного времени, он будет очень рад тебя видеть. — И створки лифта закрылись, оставляя между ними преграду из тысяч несказанных слов. Бэкхен слабо кивнул, обещая, что обязательно навестит папу Чанёля, но тот уже этого не видит. Омега тихо закрыл дверь и осел на колени. Это больно. Это так больно, что, кажется, внутренности были захвачены в плен арктическим холодом, что заморозилось все, лишь оставив нестерпимую боль разъедающую изнутри.       Чанёль ушел. Бэкхён опять позволил ему уйти. Он ушел, не прочитав немой мольбы в потухших глазах, которые до невозможного обглодала ненасытная боль, как бездомная собака, которой кинули голую кость. Он ушел, а дальше — чистое безумие: пережить ночь, чтобы завтра надеть все ту же маску наигранного безразличия; чтобы завтра показывать всем, что его совершенно не волнуют проблемы этого прогнившего мира; чтобы завтра опять прийти в редакцию и закончить очередной роман, который не тронет даже самого небезразличного читателя; чтобы опять давиться горьким кофе, пытаясь перебить его горечью горечь реальности, что душит ежеминутно. И лишь сейчас Бэкхён может позволить себе побыть чуточку слабым; может позволить себе слёзы обиды, которые безостановочно льются по впавшим щекам и прячутся где-то за воротом старой футболки; может позволить себе курить, пока от противного дыма к горлу не начнет подступать тошнота. Завтра все будет по-другому, но сейчас все должно быть так, как есть, и никак иначе.       На горизонте появились первые проблески холодного солнца, а Бэкхён всё также сидел у закрытой двери, молясь, чтобы эхом раздался звонок, а за дверью появился Чанёль. Но в квартире стояла мертвая тишина, напоминающая омеге о том, что он один. Одиночество съедало все чувства, оставляя только пустоту. Бэкхён отчаянно пытался найти пути, чтобы вернуться в сердце альфы, который уже семь месяцев не принадлежит ему, как ученые столетиями пытаются найти Атлантиду или философский камень. Он пытался, а вдруг повезет? Хоть один раз в жизни.       Сигареты давно закончились, а за новой пачкой идти было лень, поэтому омега решил, что купит ее по пути на работу. Время тикало с бешенной скоростью. Бэкхен посмотрел на наручные часы. Вот через две минуты зазвонит будильник, оповещая, что пора собираться. Чем омега собственно и занялся. Наступило долгожданное «завтра», и маска безразличия мягко легла на лицо убитого одиночеством Бэкхёна.

***

      Первый снег — то, что всегда напоминало Бэкхёну сказку. Сказку, в которой очаровательный принц крепко держит его руку и всегда останется с ним, несмотря на все испытания, которые приготовила судьба. Сказку, в которой он никогда не останется один и всегда будет счастлив в объятиях любимого человека. Сказку со счастливым концом, что-то вроде: «… и жили они долго и счастливо, наблюдая, как растут их детишки». На деле же, Бэк стоял в переполненном людьми Центральном Парке, освещенном яркими огоньками, предвещающими наступающие на пятки праздники, и его сказка — сказка одного героя, потерявшего все, что он когда-либо имел. Герой, которому написано быть несчастным до конца жизни, потеряв всего лишь одного человека. Человека, без которого жизнь напоминает старый черно-белый фильм без счастливого финала.       Нью-Йорк — город, который они мечтали посетить вместе, чтобы выпить кофе в старбаксе, погулять по переполненным улицам, попробовать всевозможный уличный фаст-фуд. Но Бэкхён приехал сюда один за неисполненной мечтой, чтобы забрать беднягу обратно домой, отогреть в теплых объятиях и вылечить её запущенную простуду, чтобы та наконец смогла свободно вдохнуть. Уже который день омега слонялся по маленьким улочкам в попытках найти её, а она все сбегает, не давая возможности ухватиться за шиворот и, если не добровольно, то силой увезти её отсюда.       Год расставания на вкус, как имбирные пряники, которые ненавидит Бэк, но обожает Чанёль. Можно ли сравнить это с пряниками? Наверное, да, но надо объяснить: каждый из них придает расставанию разное значение, кому-то оно нравится, а кто-то и вовсе терпеть его не может. Только одному Богу известно, что это расставание — самый ненавистный пряник для обоих. Омега все еще не привык к отсутствию Чанёля в его жизни, в его квартире, в его спальне. Честно говоря, он все еще ждал, что альфа крепко обнимет его, почувствовав, что он замерз среди ночи, и не будет выпускать из теплых объятий до звонка будильника. Но реальность отвратительна: омега мерзнет по ночам и все, что он может сделать — вытащить еще одно одеяло из шкафа, но толку от него никакого, ничто не могло согреть озябшую душу.       А Чанёль, он отчаянно пытался достучаться до хозяина их когда-то общей квартиры уже вторую неделю. В его душу пробралось мерзкое волнение, а в голову — самые безумные мысли. Каждый чертов день приходит сюда дважды — утром и вечером. Вторую неделю ему ни разу не открыли дверь, он побывал во всех местах, о которых он только вспомнил, но все тщетно — его Домовёнка не было нигде, и самое страшное то, что никто не знал, куда он подевался. Бэка не было ни у родителей, ни у друзей, ни в моргах, ни в больницах. Словно в один момент тот сквозь землю провалился. Альфу терзали ужасающие мысли, а грудь разрывало сердце и грозилось поломать ребра, и выскочить наружу. Дома Кёнсу добивал своими истериками, а вне дома его убивали свои собственные.       День выдался пасмурным, будто само небо грустило, что Бэкхён покидает этот город, так и не выловив простуженную мечту. Что же, придется уезжать домой в одиночку. Омега стоит перед «близнецами», пытаясь запомнить этот момент как можно лучше, чтобы потом, дома у окна вспоминать, как два совершенно одинаковых здания прятали озябшие верхушки в хмурых облаках. «Ах, Чанёль, если бы ты знал, как красиво тут в Сочельник», — подумал Бэкхён, — «Я очень надеюсь, что однажды ты сможешь тоже приехать сюда, чтобы посмотреть на бесконечно красоту этих бетонных джунглей своими глазами».       Вернувшись в отель, Бэкхён поспешно собрал вещи и вызвал такси, чтобы добраться до аэропорта, где навсегда закончатся его безуспешные поиски безумной и простуженной мечты. Он так и не сходил в старбакс, но нашел безумно уютную кафешку недалеко от своего отеля, где доброжелательный хозяин поил его самым вкусным какао с зефиром. По вечерам старый альфа садился за столик рядом с Бэком, рассказывая истории из жизни, по которым захотелось написать книгу, потому что они были как изумрудные волны зимнего моря. Один светлый рассказ сменялся другим, более мрачным, и после каждой мрачной истории находилась другая — светлая и сладкая на вкус. Этот мужчина многое пережил, он, как и Бэкхён, в молодости по своей глупости потерял самого дорогого человека, а потом удача улыбнулась ему во все тридцать два. Он остепенился, и они вернулись туда, откуда начали и, как он сказал: «Если бы не моя глупость тогда, я бы не знал, какого это опять найти то, что мы с ним потеряли, когда нам было по двадцать. Сейчас у нас два прекрасных сына и это кафе, в которое мой муж вложил всю свою душу. Это проходимое, мальчик мой, вам просто нужно отдохнуть друг от друга. Спустя время, когда наступит нужный момент и, если Госпожа Судьба будет склонна к вам — вы обязательно найдете счастье там, где когда-то его потеряли. Вы молоды и глупы, но ты будешь счастлив, мой дорогой, обязательно будешь, если на то воля Божья. А если ты опять потеряешь верный путь — я всегда буду тут, чтобы налить тебе какао и добавить туда много-много зефира, а потом я буду сидеть на этом же месте, чтобы выслушать тебя». Странно, но Бэкхёну показалось, что этот добрый альфа описал их с Чанёлем историю с самого начала до самого конца. И, если когда-нибудь вернется в Нью-Йорк, он обязательно придет в это кафе, чтобы послушать продолжение.       За окном мелькали яркие желтые огоньки. Вот так город-мечта провожал Бэкхёна домой. Уже через шестнадцать часов Бэка встретят холодные стены пустой квартиры, а пока он наслаждается последними мгновениями в этом городе, где он оставил свои надежды до следующего раза, и неважно наступит этот «следующий раз» когда-нибудь или нет. Возможно, через несколько лет омега приедет сюда с тем, кто сделает его чуточку счастливее, даже если это будет не Чанёль, чтобы воплотить все мечты в реальность, а пока он на пути домой. Он уезжал туда, где спустя много времени воздух все еще пах Чанёлем. Его самое любимое сочетание запахов — багульник и корица. Запах, который хотелось помнить всегда.       Приехав в аэропорт, Бэкхён поспешил на регистрацию и спустя некоторое время, когда уже сидел в самолете, он вспоминал все, что видел и чувствовал в Нью-Йорке, перед глазами всплыли картинки уходящих в небо «близнецов» и лицо доброго альфы из кафе, которое пахло домом, о котором всегда мечтал омега. Шестнадцать часов длились вечность, пока Бэк вспоминал все, что делал там, где гулял, что видел и мечтал, что однажды заново посмотрит город вместе с Чанёлем. Глупое сердце никак не хотело понимать, это никогда не случится.       Сеул встретил морозом и пушистыми снежинками, что бесшумно ложились на землю, укрывая ее белым одеялом, чтобы та не замерзла. Спускаясь по трапу, омега загрустил еще больше. Ему хотелось пойти к терминалу, купить еще один билет и вернуться туда, где дышалось намного легче, чем тут, в родном городе, где прошла вся его жизнь; где он впервые обрел счастье и познал горечь потери; где каждый уголок напоминал о чем-то и эти воспоминания, как холодные пальцы, что сжимали горло, не давая возможности полноценно вдохнуть.       Вот он, терминал прибытия, но для Бэкхёна это как прибытие в никуда, потому что он больше не чувствует себя тут как дома. Его дом там, в шестнадцати часах полета, там, где подают горячий какао с зефиром. Омега был расстроен своим приездом домой, поэтому никуда не спеша, он медленно шагал в сторону выхода из терминала, и вдруг появился он. Багульник и корица. Он узнает этот запах из тысячи, даже если все запахи будут одинаковыми, этот запах — всегда будет особенным. Потому что это запах Чанёля. Так пахнет дом, так пахнет уют, счастье и любовь. Все в одном человеке. Все в одном, таком любимом запахе багульника и корицы. — Бэкхён! — Послышалось где-то справа, и омега мог поклясться, что его сердце пропустило несколько ударов, когда ушей коснулось звучание охрипшего от простуды баса. Бэкхён поднял голову, пытаясь найти источник звука, и, когда нашел, по щеке потекла одинокая слеза. Он испытывал счастье и ничего больше. Чанёль приехал, чтобы встретить его, о большем он и мечтать не мог. Ускорив шаг, омега быстро одолел оставшийся путь и шагнул в открытые объятия альфы, прижимаясь совсем отчаянно, пытаясь найти опору. — Глупый, — прошептал Чанёль в покрасневшее ушко, — Глупый Домовёнок. Почему ты уехал и ничего не сказал? Я чуть с ума не сошел, оббивая все возможные пороги в поисках тебя. — Продолжал шептать альфа, чувствуя, как от горячих слез намокает свитер, и сильнее сжал хрупкое тельце в своих руках. — Ты откуда тут взялся? — Спросил обломанным голосом Бэкхён, все еще обнимая альфу, пытаясь разогнать мысли о галлюцинациях. — Мой маленький, — Чанёль ласково гладил по голове, — Я чуть не поседел, пока искал тебя. Я поехал в твою редакцию, когда уже совсем обезумел, и Чунмён сказал, что ты улетел в Нью-Йорк и возвращаешься сегодня вечером. — Объяснил альфа совсем как маленькому. — Не обижайся на него, он не хотел говорить до последнего, поэтому мне пришлось надавить. — Маленький предатель. — Бэкхён улыбнулся совсем слабо, уголками губ, прижимаясь очень близко, чтобы вдохнуть как можно больше любимого запаха, чтобы согреть совсем озябшую душу в родных объятиях.       Ченёль не сказал ничего, только подхватил сумку Бэка и взял его маленькую ладошку в свою руку, крепко сжимая, боясь, что если он ослабит хватку, то его Домовёнок сбежит от него. И это было как-то очень правильно, будто совсем не было года разлуки, будто Чанёль не уедет к Кенсу после того, как оставит Бэкхёна. И это резало без ножа. Тишина вскрывала черепную коробку, выставляя мозг и все нервы наружу. Эта притворная правильность убивала быстрее всех самых быстрых способов смерти.       Все тело покрылось мурашками, когда теплая рука Чанёля снова накрыла холодную руку Бэкхёна, а сознание и вовсе обезумело, нагоняя картинки из прошлого, заставляя вспоминать все счастливые моменты, и из глаз хлынули горячие слезы, обжигавшие обветренную кожу на щеках. Альфа сжал тонкую ладошку совсем сильно, сплетая их пальцы вместе, от чего тихие всхлипы начали переходить в истерику. Не потому что Бэкхёну было больно, а потому что Домовёнок понимал, что ему придется отпустить эту руку, как только машина остановится у его дома. Но не не стоит думать о плохом. Бэк просто хотел насладиться этим моментом, пока ситуация позволяет, поэтому накрыл их замок, мокрой от слёз правой рукой, сжимая руку Чанёля так, будто это та самая тоненькая соломинка, что отделяет его от пропасти, над которой он висит вот уже год.       Спустя еще полчаса полной тишины машина затормозила у до боли знакомого подъезда, что означало только одно — омега вернётся в этот дом один, а альфа уедет в другой дом, где его наверняка ждет очередной скандал. Больше прежнего Бэкхёна убивала только мысль, что в эту квартиру вернется именно он. Это он будет всю ночь страдать, добавляя этот вечер в копилку прошлого, пытаясь собрать себя по кусочкам, а на утро он снова пойдет на работу, где ему придется рассказывать коллегам, как прошел его внезапный отпуск, надев на себя безупречную улыбку, что теперь служит одной из ежедневных масок. — Доброй ночи, мой Домовёнок, — альфа нарушил звенящую тишину первым, крепко обнимая Бэкхёна напоследок. — Береги себя, солнышко. — Доброй ночи, Ёлли. — Омега забрал сумку с заднего сиденья и поспешил покинуть машину, вдыхая так глубоко, насколько позволяли лёгкие, чтобы заполнить их запахом любимого багульника и корицы.       Бэк зашел в лифт, звеня ключами от квартиры, что еще в самолете положил в карман куртки, чтобы потом не искать. Единственное, чего сейчас хотел омега — выбежать из подъезда и сломя голову бежать за машиной, что наверняка уже на пути домой, умоляя альфу остаться, но он послушно поднялся на свой тридцать первый этаж и тихо закрыл за собой дверь, выдыхая воздух, что вдохнул еще в машине, чтобы запах Чанёля хотя бы немножко чувствовался в квартире, которая насквозь пропахла одиночеством.       Когда обувь уже стояла на полке, а куртка висела на вешалке, Бэкхён зашел на кухню, замечая окурки, которые ставил тут, перед тем, как купить билет на ближайший рейс и сорваться с места, спешно собирая вещи. Свет от желтых уличных фонарей пробирался в помещение, частично освещая его, поэтому омега даже не включил свет. Бэк в полумраке выкинул из пепельницы старые окурки, чтобы было достаточно места для новых. Алый огонёк в очередной раз загорелся между тонких пальцев, которым было суждено играть на фортепиано, перебирая черно-белые клавиши, создавать невероятно трогательные мелодии, а не сжимать едкие сигареты, которые уже второй час одна за одной тлеют, превращаясь в вонючий дым, что полностью заполнил кухню и грозился утопить всю квартиру в горьком запахе.       Второй час Бён Бэкхён пытался утихомирить бушующие внутри ураганы, но как можно утихомирить то, что уже не первый день съедает его изнутри? Кому надо молиться, чтобы эта боль наконец-то перестала скручивать органы в тугие узлы? Перед кем плакать на коленях, умоляя сделать так, чтобы Чанёль вернулся? Не знаете? Вот и Бэкхён не знает. Были бы у него хоть какие-то предположения, он давно бы стоял на коленях, зарекаясь отдать все что угодно взамен на возвращение единственного родного человека, который у него остался. Он бы расшибся в лепешку, лишь бы вернуть то, что по праву принадлежит ему — свое сердце, которое давно отдал Чанёлю.

***

      В следующий раз они встретились спустя почти четыре месяца на дне рождения их общего друга О Сехуна. По сути, он был другом только Чанёля, с Бэкхеном особо никогда не общался, несколько коротких фраз, вот и все. Омега мог поспорить, что на его присутствии на этом празднике настоял не кто иной, как Чунмён. Уж слишком сильно его тревожило постоянное отчуждение Бэкхёна, но он был единственным, кого это заботило, потому что это не волновало даже самого омегу. И все было бы хорошо, если бы в один момент в зале не появился Чанёль со своим омегой. Что-то надломилось глубоко внутри Бэкхёна, будто из него вытянули душу и окунули в солёную воду. Бэк никогда раньше не видел Чанёля в сопровождении Кенсу, и лучше бы никогда не увидел. Это слишком больно. Руки мелко задрожали, и по щеке скользнула горячая слеза. Омега позорно начал плакать на глазах у всех, кто тут был. А как по-другому можно реагировать на то, как тот, кого ты больше всего на свете любишь, появляется на твоих глазах с кем-то другим? Никак.       Все, что мог сделать Бэкхён — спешно оставить полупустой стакан виски на столе и удалиться из зала. Он больше не мог видеть это. Он больше не мог контролировать себя и просто позволил своей душе развалиться на мелкие осколки. Дойдя до лифта, Бэк дрожащими руками нажал на кнопку с числом девяносто три и отправился прямиком на крышу, чтобы холодный апрельский ветер забрал с собой всю боль. После того, как Чанёль не появлялся в его жизни почти четыре месяца, он пришел сюда с Кенсу, наверняка зная, что и он сам будет тут. Чанёль знал, что это сломает его Домовёнка, и все равно привел сюда этого чертёнка.       Боль глухим стуком отдавалась в висках, не помогали справиться с ней даже привычные сигареты. В горле стоял ком, который не давал сделать ни вдох, ни выдох. Будто кто-то сжал тонкую шею, пытаясь задушить эту боль, что жила внутри него чуть больше года, которой он никак не мог распрощаться, время от времени самостоятельно поощряя её, позволяя выжигать все чувства, кроме неё самой. Она поселилась так глубоко внутри, что даже если Чанёль опять будет рядом, она будет держать омегу в страхе, что тот опять уйдет, оставив его в одиночестве. Ветер безжалостно трепал идеально ровные темно-русые волосы, сплетаясь с ними воедино, бил громкие пощечины и обжигал полупрозрачную кожу, которая давно покрылась мурашками. — Домовёнок, — тихий зов откуда-то сзади, и все стало на свои места, — Родной, ты что тут делаешь? — Совсем ласково спросил Чанёль, опуская на узкие плечи своё пальто, следом заключая продрогшее тельце в свои объятия. Как же долго они оба этого ждали: альфа всегда хотел обнимать своего мальчика, крепко, чтобы согреть простуженную душу, а Бэкхён все четыре месяца хотел чувствовать эти объятия, принимая такое драгоценное тепло. — Мой хороший. — Альфа мягко поцеловал лохматую макушку, вдыхая давно забытый запах цветущей сакуры. — Мой родной, мой маленький. — Продолжал шептать. — Все будет хорошо, слышишь? У тебя все будет хорошо. — Чанёль сжал его сильнее, кутая Домовёнка в свое пальто. Альфа и сам в свои слова не верил, обоим известно, что все хорошо будет только тогда, когда две продрогшие души снова станут одним целым. Они знали, но не хотели принимать это. Оба думали, что по отдельности жить будет легче, и оба ошибались, потому что, засыпая в разных кроватях, мечтали об одном и том же: оказаться в любимых объятиях, целовать мягкие теплые губы, засыпать вместе и ничего больше. А больше и не надо было. — Давай поговорим, Ёлли. — Спустя некоторое время Бэкхён нарушил слишком громкую тишину, а у Чанёля внутри что-то оборвалось, когда он услышал такое теплое и родное сокращение своего имени. Никто никогда не называл его так, только Бэкхён. Он запретил всем называть себя так, особенно Кенсу, чтобы это сокращение сохранило свою сладость, срываясь с любимых губ. Альфа коротко кивнул в знак согласия и снова поцеловал в макушку. — В тот вечер, — голос его Домовёнка сорвался, — Ты сказал, что нам нужно разорвать отношения из-за моей привычки курить и молча ушел. Спустя три недели я пришел на наше место, в парке у сакуры, помнишь? — Опять кивок. — Я пришел, чтобы сказать тебе, что бросил курить. Я пришел туда в среду, потому что ты всегда ходил туда по средам в одно и то же время, в любую погоду. Я пришел туда, на наше место, — омега сделал акцент на последних словах, выделяя их, — И знаешь, что я увидел? Я увидел, как ты целуешь его. Как ты целуешь Кенсу. — Бэк смахнул слезу со щеки, высвобождаясь из объятий и подходя к краю. — Дорога домой была непривычно долгой, и все что у меня тогда осталось — гора воспоминаний, которые больше убивали, чем радовали и пачка сигарет во внутреннем кармане, которые я собирался выбросить при тебе. И тогда я кое-что понял. — Омега остановился на мгновение, смотря вниз на мелькающие машины. — Ты бросил меня не потому, что я курил, а потому, что так захотел, потому, что я надоел тебе. Моё курение было лишь отговоркой, попыткой скинуть всю вину на меня. — Слова Бэкхёна больно резали слух, но все, что он сказал — чистая правда. — Когда ты уходил, ты подарил мне коробку, полную тьмы, и мне понадобился год, чтобы понять, что это — тоже подарок. — Домовёнок, — прошептал Чанёль, подходя ближе, — Прости меня, я сожалею. Все, о чем я могу тебя просить — прощение. Я буду винить себя за это до конца жизни. Прости меня, и позволь забрать боль, что поселил внутри, я сумею её выдержать, я пожертвую всем на свете, лишь бы ты больше никогда не знал, какой вкус имеет эта боль. Прости меня, умоляю. — Альфа развернул Бэкхёна лицом к себе, крепко обнимая, позволяя спрятать замерзший нос в своем свитере и горячим слезам впитываться в мягкую ткань. — Тогда с тобой я потерял часть души, которую никогда не получу обратно. — Пропуская слова Чанёля мимо ушей, шептал омега. — Отсутствие которой сказалось на мне не самым хорошим образом. Часть души, без которой я больше не чувствую себя живым. Часть души, имя которой — ты. — Альфа молча стоял и слушал слова, которых за долгие почти шестнадцать месяцев накопилось слишком много. Несказанные слова, которые долгое время не могли найти того, кто выслушает их и найдет правильное применение. — Я боюсь, Ёлли, — опять послышалось тихое всхлипывание, которое перебивал неутихающий ветер, — Я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что больше никогда не увижу тебя, не услышу твой голос, не смогу прикоснуться. Все эти месяцы я жил, зная, что однажды мы встретимся, пусть встреча будет недолгой, всего на несколько часов, но я смогу видеть твои глаза. Я боюсь, что однажды ты отберешь у меня и эту возможность, исчезнув из моей жизни навсегда, не оставив никаких следов, никаких шансов найти тебя снова. Я боюсь, Ёлли, очень боюсь. — Горькие слезы с новой силой хлынули из когда-то ясных, как солнечный день, глаз. — Я не исчезну, Домовёнок, я не смогу. — Тихо сказал альфа, сильнее прижимая Бэкхёна к себе. — Не смогу. Потому что сам не смогу жить без твоего редкого присутствия. Я тоже боюсь, веришь? — Продолжил он. — Боюсь потерять твой пульс, потому что привык его чувствовать рядом. И знаешь, я засыпаю зря, потому что знаю, что утром не увижу твоего взгляда. — Глаза альфы затянуло прозрачной пеленой. Слезы так и грозились сорваться вниз по щекам. — Я так же, как и ты меня, берегу тебя внутри разбитой на осколки души. Прости, что лишил тебя счастья. Ты думаешь, что я не страдаю, что больно только тебе? Это не так, родной мой. Я думал, что, если я уйду мне будет легче, а что у меня есть сейчас? Воздух и воспоминания. Я свободен дышать, но дышать без тебя мне не нужно. — В это сложно было поверить. Как можно было верить в слова человека, который однажды просто оставил тебя? Но Бэкхён верил. Он всегда будет верить ему. — Тогда почему, Чанёль? — Спросил омега, поднимая красные от слез глаза вверх, так, чтобы можно было видеть глаза напротив. — Почему ты не можешь просто вернуться туда, где тебе всегда рады? Туда, где тебя любят и ждут? Почему, Чанёль? Почему? — Голос омеги сорвался на отчаянный крик. — Ты сам знаешь, Домовёнок. — Ответил альфа. — Ты сам прекрасно знаешь. Я не могу оставить Кенсу. Я не могу разбить ему сердце. — Но ты прекрасно можешь разбивать мое сердце, правда? — Из груди омеги вырвался истерический смешок. — Ладно, я не вижу смысла продолжать этот разговор. Все равно ничего не изменится, я опять останусь один с полными горстями осколков своего сердца, а ты — вернешься к Кенсу. — Бэкхён размазал слезы по щекам и поспешил вырваться из крепких объятий. — Мне пора. Я уезжаю на конференцию в Пусан рано утром, надо подготовить все необходимое. — Серьезно? — Не веря, услышанному переспросил альфа и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Я тоже еду в Пусан по работе, утренним поездом. — И где-то в груди Бэкхёна загорелся только что угасший фитилек надежды. — Сехун обещал отвезти меня на вокзал, мы можем заехать за тобой, если хочешь. — Пристально смотря на своего Домовёнка, на выдохе парировал Чанёль. — Хорошо, — согласился омега. — Я буду готов к семи. — И отвернулся от Чанёля, направляясь к двери, но тот остановил его, одернув за руку. Бэкхён непонимающе посмотрел на него, пытаясь найти ответ на немой вопрос, но вместо объяснений альфа прижался своими губами к его, даря совсем нежный поцелуй. Такой легкий, как теплый майский ветерок, такой чувственный, такой отчаянный, как сам Бэкхён. Он целовал нежно, сминая его губы своими, сцеловывая с них горечь слез, обиды и боли. Вкладывая в прикосновение все невысказанные слова, все неразделенные чувства, всю любовь, которая до сих пор живет в ставшей льдиной сердце, бережно держа лицо своего Домовёнка в больших ладонях. И оба хотели, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы пропал чертов Кенсу, который наверняка с ног сбился, ища Чанёля по зданию, чтобы он никогда не появлялся в их жизни, не мешал двум разбитым сердцам найти приют друг у друга, чтобы больше вообще никто никогда не мешал им быть вместе. Этот поцелуй на вкус был как мольба о помощи, как безмолвный крик, как просьба покончить со всеми этими страданиями и просто позволить наконец наслаждаться счастьем, которым пах его Домовёнок, как дурманящее желание оказаться в том доме, где душа и тело находились в полном спокойствии и умиротворении.       Нехотя отстранившись, Бэкхён быстро сбежал по ступенькам прямо к лифту, прячась за его створками. Он оставил Чанёля тут одного, потому что больше не мог терпеть эту сладкую пытку, после которой он совершенно точно останется один, со своим разбитым сердцем и разорванной в клочья душой. Уже дома, стоя у открытого окна на кухне, Бэкхен начал переваривать все сказанные слова и понял, что не он один скучал все это время, что не только ему было больно. Чанёль тоже страдал, он позволил своему Домовёнку увидеть свою кровоточащую душу и ни капли не пожалел об этом, потому что его мальчик, его тихое и тайное счастье — единственный, кто мог разделить и понять его чувства.       К семи часам Бэк был полностью собран. Дорожная сумка стояла у входа. Омега проверял наличие всего нужного в своём рюкзаке. Убедившись, что все собранно, омега бегло осмотрел квартиру и быстро вышел наружу, запирая дверь на ключ. Внизу его ждали, и Бэк не смел задерживаться и заставлять ждать себя. Совсем бледный и полупрозрачный, он открыл дверь машины, приземляясь на заднее сидение рядом с Чанёлем, на лице которого даже появилась легкая тень улыбки. Напряжение тяжелым грузом висело в воздухе, растворяя такой нужный сейчас кислород. Все трое молчали, потому что тут и без слов все ясно. Альфа молча переплёл их пальцы, крепко сжимая тонкую ладошку в своей руке. А Сехун внимательно следил за дорогой, стараясь не мешать им своим присутствием. Он знал, как сильно эти двое нуждались друг в друге. Знал, что это два самых глупых человека, которых он когда-либо встречал, потому что только безумцы могут так сильно тянуться друг к другу и не быть вместе.       Спустя час оба стояли на вокзале, ожидая прибытия своего поезда. Они так сильно хотели быть ближе, что сами того не зная, купили билеты рядом друг с другом, что безусловно радовало обоих. Они наконец могут нежиться в родных объятиях, не скрываясь от непрошенных взглядов. Всю поездку они сидели, сжимая ладони друг друга, пытаясь оставить этот момент в памяти, чтобы помнить, как можно дольше. Чтобы по возвращению иметь хотя бы одно свежее воспоминание, которое будет носить на себе любимый запах.       Вскоре их еще одна бесконечность закончилась на Пусанском вокзале, где оба расстались без лишних слов. Каждый пытался запомнить, как можно больше, легкую улыбку, мимолетное прикосновение, нежные объятия, чтобы прожить этими воспоминаниями еще несколько месяцев, до следующей встречи.