какао с зефиром

      Начало лета выдалось совсем не таким, каким его хотели видеть. Холодный ветер день ото дня хлестал по стеклам, заставляя их дрожать под своими прикосновениями. Дожди почти не прекращались уже вторую неделю. Июнь больше напоминал простуженную осень. Народ массово толпился у торговых центров и кинотеатров, чтобы не проводить и лишней минуты на улице. Все пытались укрыться от июньского холода. Все, но не Бэкхён, для которого это холодное лето стало спасением, тихой гаванью, в которую так отчаянно стремилась разбитая душа.       Половина одиннадцатого ночи, продрогший парк и вокруг никого, даже редких прохожих, что иногда сокращают путь домой. Только Бэкхён, что лежал на влажной от дождя земле, устремляя пустой взгляд в усыпанное звездами темное небо. Такое же грустное, как и сам омега. Тело мелко дрожало от непривычного холода, а он и не пытался согреться, лежа в одной растянутой футболке. Глупо, но ему показалось, что в один момент в квартире стало душно, будто в вакууме, ни капли воздуха. Воспоминания убивают, душат, сжимая грубыми шершавыми пальцами тонкую шею, не давая сделать полноценный вдох. И кто знает, чем бы закончилась очередная неделя, которую он провёл взаперти.       Совершенное безумие и ничего больше. Только безумные глупцы пытаются найти утраченное счастье, время от времени слоняясь по пустым улицам города. Таковым был и Бэкхён. Только его счастье сейчас наверняка видит разноцветные сны в теплой постели, засыпая с тем, кто греет не только физически, а и ментально. С тем, кого Домовёнок называл лучшим другом. С тем, кто так бесцеремонно и нагло украл его счастье. — Будь ты проклят, чёртов До Кёнсу. — Прошептал омега, глотая слезы обиды вместе с каплями дождя, что срывались с черных облаков, которые без спросу затянули холодное звездное небо. Когда уже это всё закончится? Когда рваная душа перестанет кровоточить? Когда станет хоть чуточку легче? Когда боль утихнет? Ответов на эти вопросы, разъедающие мозг, словно серная кислота, попросту не было, только понимание, что конец этим душевным метаниям придет только с погребением тощего тела под толстым слоем земли. Вот бы вернуть время вспять, чтобы исправить ошибки, забрать назад колючие слова и просто жить, наслаждаясь временем, а не существовать, молясь, чтобы это время быстрее закончилось.       Было бы прекрасно, если бы это закончилось, как можно быстрее. Чтобы больше никаких чувств, никаких эмоций, никаких вдохов и выдохов. Вот бы расправить крылья и лететь вниз с небоскреба, навстречу своей гибели с улыбкой на губах, чтобы наконец вдохнуть последний раз полной грудью, а следом разбиться о шершавый асфальт, забирая с собой всё, что так давно сглодало душу до костей. Лететь, ожидая своего мгновенного исчезновения, один удар и сразу на бесконечное количество атомов и молекул, чтобы не оставить после себя никаких следов. Ничего. Пустоту. — Идиот, — спокойствие нарушил раздраженный голос. — Что, больше лежать негде? — Первый раз в жизни Бэкхён слышал в голосе Чунмёна плохо скрываемую злость, но это его не пугало от слова «совсем». Омега всё так же лежал, устремляя пустой взгляд в небо и только спустя некоторое время на него накинули куртку, а после лишь отдаляющиеся шаги. Первый раз в жизни о нём заботился кто-то кроме Чанёля и это….пугало? Но не важно. Пусть хоть сам президент нанесёт визит, ему будет точно так же всё равно. — Домовёнок, — прозвучало тихо и совсем где-то близко. Галлюцинации на почве истощения? — Почему ты здесь? — Нет, не они. Чанёль молча сел рядом, сплетая его пальцы со своими. Бэкхёну показалось, что лёгкие перестали функционировать, что мозг вот-вот перестанет работать. Это реальность. Спустя столько времени Чанёль вернулся, он пришёл, чтобы хотя бы чуточку унять голодную боль, съедающую всё внутри. — Зачем ты пришел, Ёлли? — По щеке скользнула слеза. Потом ещё одна, и ещё, превращаясь в неконтролируемый поток, а потом это всё и вовсе превратилось в душащую истерику. — Зачем ты пришёл? Чтобы я потом опять собирал себя по частям? Чтобы опять исчезнуть? Чтобы дать счастье в кредит, а потом забирать с процентами? — Чанёль ничего не делал, просто слушал и пытался найти ответ на эти вопросы, потому что он сам не знал почему он здесь. Почему не с Кёнсу, которого, к слову, он послал ко всем чертям, когда уходил. Альфа не знал почему все дороги всегда вели его сюда, к его Домовёнку. — Пошли домой, Бэк. — Поднимаясь на ноги сказал Чанёль, следом поднимая Бэкхёна. Он посмотрел своему мальчику в глаза и ужаснулся: совсем потухли, нет даже маленькой искорки. Нет того задорного огонька, что горел там раньше, нет того света, который потух по его глупости. Ничего нет. Ничего.       Уже захлопывая за собой дверь их, когда-то общей, квартиры, альфа заметил, что цвет стен в коридоре изменился из теплого персикового на холодный тёмно-серый. И кухня из мягкого цвета кофе, в бардовый. Вот как он пытался выгнать тот уют, что когда-то тут был. Тут изменилось всё, даже стул за обеденным столом был только один. И, странно, но тут больше не пахнет сигаретами. Неужели бросил? Неужели это всё дошло до такой точки, что, забывшись в своих страданиях, омега бросил курить? — Чай будешь? — Тихо спросил омега, отбрасывая так и не надетую куртку, которую всю дорогу домой нёс в руке. Не дождавшись ответа включил чайник и поспешил покинуть кухню. — Я переоденусь и принесу тебе сухую одежду. — Чанёль усмехнулся ему в след. В прошлый раз он сказал, что тапок не было, а сейчас говорит о сухой одежде.       Спустя несколько минут Бэкхён вернулся совершенно домашний, одетый в пижамные штаны и футболку с уточкой, такой разбитый, но все ещё безумно милый, и… любимый, со стопкой одежды в руках и даже новыми, ещё упакованными тапочками, и положил её перед Чанёлем. В голове альфы невольно всплыли моменты, когда такой же домашний Бэкхён по вечерам готовил ужин, пританцовывая каким-то песням, что играли с включенного телевизора, а сейчас он, как израненный птенец, еле перебирает ногами, чтобы поставить чашку с чаем и тарелку, с тем самым имбирным печеньем, перед Чанёлем. Омега опять направился в сторону шкафчика, быстро пересекая расстояние, доставая бутылку с виски, следом наполняя стакан по самые края. — И как давно ты этим балуешься? — Спросил альфа, замечая еще несколько бутылок рядом с той, что Бэкхён только что проставил на место. — После поездки в Пусан, — честно ответил омега. — С того самого дня, как мы попрощались на вокзале, — отпив еще немного из стакана, Бэкхён повернулся к окну, сверля взглядом жёлтый фонарь. — Знаешь, может прозвучит глупо, но в тот день я так и не пошёл на конференцию, и на следующий тоже. Даже спустя четыре дня, я всё ещё безвылазно сидел в номере, опустошая бутылку за бутылкой. Я пытался понять, с какого момента всё в моей жизни начало рушиться, где я накосячил, но так и не понял. Я вернулся домой и каждый чертов день заканчивался несколькими стаканами алкоголя. Нет, я не стал алкоголиком, и я смогу бросить, если захочу. Но дело в том, что я не хочу завязывать с этим, потому что, когда внутри плескается несколько стаканов виски, я не чувствую боли. Ни душевной, ни физической, вообще никакой, понимаешь? — Он обернулся, смотря Чанёлю в глаза, но было чувство, что смотрел прямо в душу. — Только пустота внутри. В такие моменты я даже по тебе не скучаю, и, прости, но это радует. Только тогда, когда я пьян, я чувствую свободу, я не вспоминаю о тех редких встречах, я не помню твой голос, и напрочь забываю, чем ты пахнешь, — омега просто наблюдал, как Чанёль поднялся со стула и направился в его сторону, следом отбирая стакан и прижимая к себе — крепко, но осторожно, будто боясь сделать еще больнее. — А потом, Чанёль, я просыпаюсь и всё идёт по тому же кругу. Каждый день начинается похмельем, я собираюсь, иду на работу, возвращаюсь и опять пью, а потом опять просыпаюсь и все повторяется день ото дня. Ничего не меняется. Я всё так же сильно скучаю по тебе. — Мой маленький, — шептал альфа в покрасневшее ушко. — Мой родной, я знаю, я верю тебе, и я бы отдал всё на свете, чтобы ты опять был счастлив, чтобы ты снова улыбался и никогда больше не знал, что такое боль и как она режет. — Чанёль поднял голову омеги, чтобы посмотреть в его глаза. Только Домовёнок умел так смотреть на него. Так, словно он единственный на всей планете, так, словно он что-то значит, только в этих глазах он видел столько любви, нежности и ненависти к нему и всё это было цвета бардовых стен на этой кухне. Его Домовёнок, его маленький мальчик угасал всё больше и больше, и это его вина, только его.       Теплые губы накрыли совсем холодные губы омеги, затягивая в сладкий поцелуй, с послевкусием печали. Этот поцелуй был таким нежным и отчаянным, таким желанным и ненужным одновременно. Чанёль целовал его, вкладывая всю любовь, о которой не может сказать, сцеловывая солёные слёзы, что опять лились по впалым щекам. Большие ладони скользнули под футболку, прикасаясь к холодной пояснице, от чего всё тело омеги невольно покрылось мурашками. Бэкхёну казалось, что это всего лишь сон, и стоит ему проснуться, то всё непременно закончится. Омега ущипнул себя за ногу, чтобы убедиться, что это не мираж, потом ещё раз, и ещё, но Чанёль всё так же бережно сминал его губы своими, даря давно забытые ощущения.       Бэкхён вцепился маленькими ладошками за влажный свитер альфы, углубляя поцелуй, умоляя о большем. А Чанёль и не был против, послушно придвигая Домовёнка к себе ещё ближе, сокращая расстояние между ними до минимума. Он провел пальцами вдоль позвоночника, от чего омега тихо застонал в поцелуй. Из нежного и отчаянного поцелуй перешёл в более пошлый и дерзкий, Бэкхён прикусывал губы альфы и сразу зализывал место укуса, будто прося прощения. Не разрывая поцелуй Чанёль поднял Домовёнка над полом, помогая устроится на бедрах, и когда его мальчик покорно уцепился руками за шею, он медленно мелкими шагами пошёл в сторону спальни, поглаживая тонкую талию.       Когда преграда в виде коридора была осилена и дверь в спальню громко ударилась о стену, Чанёль бережно положил омегу на прохладную постель, нежно целуя розовые щечки, спускаясь к тонкой полупрозрачной шее. Домовёнок тонул в этих прикосновениях, таких желанных и таких родных, подставляя шею под поцелуи. Он запустил маленькие ладошки под влажный свитер, поднимая его вверх, к лопаткам. Он находил это желание упоительно прекрасным, хотелось срывать с альфы одежду, чтобы наконец найти и почувствовать тепло, что он давно растерял сам. Расправившись со свитером и выбросив его куда-то на пол, омега провёл коротенькими ноготками по лопаткам вниз, совсем легко, вызывая отчаянный рык из груди самого желанного человека, что нежно целовал живот, стягивая его футболку.       Чанёль поднялся поцелуями вверх, по молочно-белой груди к тонкой шее, а затем снова целуя губы, нежно, но с напором. Он блуждал ладонями по мелко дрожащему телу, вытягивая из омеги тихие стоны, больше похожие на всхлипы. Упоительно наслаждался ароматом цветущей сакуры в смеси с его собственным, что дополняли друг друга, как две половинки одного целого, как сам Бэкхён дополнял Чанёля. Домовёнок протяжно застонал, хватаясь за покрывало под собой, когда альфа подцепил пальцами кромку пижамных штанов, следом стягивая их вместе с бельём. Бэкхён первый раз застеснялся своей наготы перед Чанёлем, а тому было приятно его смущение, он смог увидеть хоть что-то в этих обугленных болью глазах.       Разделавшись со своей одеждой, альфа вернулся на кровать, подхватывая ногу Домовёнка, по очереди целуя каждый пальчик, пяточку, а потом и внутреннюю часть ноги, поднимаясь к острым коленкам и выше. Мягко поглаживая бедра омеги, Чанёль улавливал каждую частичку дурманящего, родного запаха. Его Домовёнок пах нежностью, преданностью, любовью, он пах совсем не так, как Кёнсу, он пах домом, уютом, а не похотью, предательством и грязью. — Ты уверен, что хочешь этого, Домовёнок? — Выдохнул Чанёль в губы омеге, получая в ответ лишь томный тихий стон. Бэкхён обвил шею альфы руками, затягивая в сладкий поцелуй, кусая пухлые губы. Чанёль продолжил свою сладкую пытку, спускаясь к шее, осыпая совсем легкими поцелуями выпирающие ключицы, спускаясь ниже. Маленькое, дрожащее под ним счастье, которое всегда нужно оберегать, холить и лелеять, особенно сейчас, когда единственное, чего он хочет — согреть озябшую душу. Чанёль сплел пальцы с тонкими пальчиками Домовёнка, снова нежно целуя тонкие губы, чтобы отвлечь от неприятных ощущений внизу.       Чанёль прикоснулся к сжатому колечку мышц, проникая внутрь совсем осторожно, чтобы не причинить лишней боли, не спеша двигая одним пальцем, давая привыкнуть, а следом добавляя ещё один. Почти не причиняя боли, альфа осторожно разводил пальцы в стороны, растягивая упругие стенки, а когда они уже беспрепятственно скользили, он добавил ещё один, двигая уже тремя, совсем трепетно, чтобы не доставлять дискомфорта. Омега сбито дышал, изредка постанывая от удовольствия, что накапливалось внизу живота. Извивался, прося о большем, всем своим существом показывал, как сильно ему это нужно.       Чанёль ещё раз поцеловал его, а затем пристроился между разведенных в стороны худых ног и начал медленно входить, заполняя омегу собой. Тот, в свою очередь, распахнул глаза от давно забытых ощущений, издавая протяжный стон, давая своё согласие на продолжение. Чанёль и сам это понял, смотря в до безумия красивые глаза, в которых снова заискрился огонек, который всегда согревал его. Альфа двигался в нём медленно, сладко, не причиняя боли, сжимал худые бока, боясь оставить синяки. Покрывал шею мокрыми поцелуями, не сдержавшись, оставляя несколько отметин, что горели на бледной коже алым огнём. Касался пальцами выпирающих ребер, будто считая их. Уводил в пучину дурманящего удовольствия, что поднимало Бэкхёна высоко над землей.       Домовёнок запускал длинные пальчики в кудрявые темные волосы, слегка оттягивая их, вдыхая родной запах багульника и корицы, что стал совсем сладким, перемешавшись с его собственным. Хорошо. С Чанёлем всегда было хорошо, не важно была их близость совсем безумной или, как сейчас, приторно сладкой, умопомрачающей. Движения альфы были нежными, что заводило еще больше, он дразнил омегу, то двигаясь совсем неощутимо, то слегка ускоряя темп, выходил из него, чтобы ворваться внутрь немного грубо, но по-прежнему приятно. Наверное, для этого момента и стоило быть верным полтора года, даже в разлуке, чтобы сейчас получить неземное удовольствие, которое усыпляло нервные окончания. Он загорелся подобно спичке, совсем на взводе упоённо наслаждался хриплыми стонами и рычанием Чанёля над ухом. Альфа целовал взмокшие виски, почти невесомо прикасался к дрожащему, покрытому испариной телу. Ещё несколько толчков и взорвавшееся фейерверком, где-то в районе груди, удовольствие, прошлось зарядом тока от кончиков волос до маленьких пальчиков на ступнях, возвращая чувствительность нервным окончаниям. Бэкхён громко вскрикнул, когда Чанёль гортанно рыча излился внутри и обессиленно упал сверху, крепко прижимая нагого Домовёнка к себе.       Оба сбито дышали, пытаясь восстановить дыхание после умопомрачительного оргазма. И оба, как всегда, думали о своём. Бэкхён думал о том, что будет завтра, когда Чанёль уйдет, а его только что согретая душа снова угаснет; что завтра он опять останется один, что после секундного счастья, опять придет боль и будет глодать его с новой силой, как совсем одичавший уличный пёс; что завтра ему опять придется напиться, чтобы забыться; что после этой ночи Чанёль опять уйдет к Кёнсу, а он останется совсем один. Но пока любовь всей его жизни лежит совсем близко, он выкроит все лишние воспоминания, чтобы было место для новых, чтобы было чем кормить собаку-боль.       Чанёль же думал о том, что смог бы до конца жизни лежать, как сейчас, обнимая самое родное, что у него было, есть и будет; о том, как сильно он не хочет возвращаться в дом Кёнсу и слушать его очередную истерику, слышать звон бьющейся посуды и тихие всхлипы из спальни, в которой Кёнсу давным-давно спит один. Он хочет остаться. Навсегда, чтобы опять слышать задорный смех по вечерам, что когда-то ласкал слух, тихое пение по утрам и чувствовать легкие прикосновения на своих предплечьях. Он хочет быть здесь, но не уверен, что этого хочет и Бэкхён тоже.       Слегка приподняв уставшего Домовёнка над кроватью, Чанёль вытянул смятое покрывало и укрыл его теплым одеялом, мостясь рядом. Бекхён положил голову на плече альфы, и невольно вспомнил былые дни, когда мог засыпать так каждый вечер, не боясь, что на утро он исчезнет. Предательская слеза скользнула по покрасневшей щеке от досады, что завтра всё будет как прежде, но омеге так хотелось верить, что Чанёль останется. Но не надо загадывать наперед, пусть всё идет своим чередом, пусть всё будет так, как должно быть. Домовёнок прижался совсем близко и быстро уснул, устало вздохнув.       Чего нельзя сказать о Чанёле. Он крепко обнимал своего мирно спящего мальчика и понимал, что он в любом случае должен вернуться к Кёнсу, как бы ему не хотелось остаться. Он молча выслушает очередную истерику, когда тот учует запах Бэкхёна на его теле, перетерпит противный звон битого стекла, равнодушно обнимет и уйдет смотреть телевизор, думая о том, как его Домовёнок слоняется по квартире. Он тоже страдал и чувствовал неутолимую боль. Ему было тошно от мысли, что он поступал подло по отношению к его маленькому хрупкому мальчику. Он так же, как Бэкхён, до невозможности сильно скучал по былым временам, и так же хотел остаться, как и его Бэкки хотел, чтобы он остался. Только сейчас, слыша, как маленькое счастье сопит у него под боком, он мог спокойно дышать полной грудью. Он наконец полноценно мог чувствовать то тепло, что за почти два года, появлялось лишь изредка. Он наконец может обнимать своего Домовёнка, дарить своё тепло и получать отдачу. Показывать свою любовь почти неуловимыми прикосновениями, сладкими поцелуями и нежными объятиями, никаких слов, только действия. И это именно то, чего ему так хотелось, чего ему так не хватало. Молча обнимать то, что по праву принадлежит ему, что было подарено ему природой. Его истинного любимого мальчишку, которого уничтожил, растоптал, сжёг до пепла своими же руками. — Любимый мой, — прошептал альфа, целуя лохматую макушку, — если бы ты только знал, как сильно я по тебе скучаю. — Альфа повернулся на бок, чтобы обнять дрожащее во сне тельце двумя руками, теснее прижимая к себе. — Мой маленький, потерпи ещё немного, будь сильным и всё обязательно наладится. Ты вновь обретешь счастье, даже если не со мной. — С этими словами Чанёль уснул, душа Бэкхёна в объятиях даже во сне, а тот не отстранялся, несмотря на то, что ему было чертовски жарко.       Утро наступило слишком быстро, тревожа сонное сознание нежеланной мелодией будильника, что уже несколько минут безостановочно играла, нарушая идиллию двух сладко спящих людей. Чанёль проснулся первым, выключая безбожный будильник и ласково гладя запутанные волосы. Он вдруг вспомнил каким чарующе красивым был спящий Домовёнок, когда они изо дня вдень просыпались вместе. А сейчас рядом спал совсем другой Бэкхён: веки мелко дрожали, бросая тень на бледные щеки, синяки под глазами и осунувшиеся брови. Его маленький мальчик, до жути уставший от душевных терзаний. Как бы альфе хотелось, чтобы эти страдания ушли, не оставляя и следа после себя, но он не знал, что нужно сделать для этого.       Чанёль ещё раз поцеловал лохматую макушку, потом лоб, а за тем совсем невесомо, чтобы не нарушить спокойный сон, погладил остывшую щёку. Вот и пришло время уходить, а так не хотелось. Душа рвалась провести долгий день рядом с Домовёнком, целый день валяясь в мягкой постели, не выпуская из рук, но реальность слишком жестока. Альфа слегка привстал, вытягивая затекшую руку из-под головы омеги, полноценно поднявшись на ноги, чтобы собрать свою, разбросанную по комнате, одежду. Закончив с натягиванием всё ещё влажного свитера, Чанёль сел на край кровати, поглаживая тонкую ладошку. Ну всё, пора. — Не уходи, — тишину разрезал сонный голос. — Останься, пожалуйста. — Домовёнок вцепился теплыми пальчиками за рукав его свитера. Сердце альфы пропустило тысячи ударов, а дыхание сбилось. Стало так больно и так тошно от самого себя, что Чанёль даже не смог посмотреть омеге в глаза, так и стоял спиной к кровати, глотая горькие слезы, что сорвались вниз. Мир вдруг остановился, потеряв ось, как и альфа потерял опору и самообладание. Грубо вытащив рукав кофты из руки Бэкхёна, он вышел из комнаты тихо закрывая за собой дверь. Домовёнок сорвался с кровати, чтобы побежать за Чанёлем, но остановил себя перед самой дверью, опускаясь на колени. — Не уходи, Ёлли, — тише шепота, сорванным голосом. — Умоляю, не оставляй меня тут одного. — Уже рыдая молил омега, слыша, как захлопнулась входная дверь. — Вернись, иначе я с ума сойду, слышишь? Чертов кретин, не уходи. Я умру без тебя, понимаешь? — В истерике кричал Домовёнок, зная, что альфа его не слышит. — Умру. — Плакал омега, не пытаясь даже угомонить свою истерику. Сначала подарил свободу, потом — загнал в тупик, стоит ли всех этих страданий счастья миг?       Бэкхён больше не сможет собрать себя, больше не сможет жить, как жил прежде. Он поднялся с колен, направляясь в кухню. Чертова больная голова, неужели так сложно всё сразу забыть? Омега вошёл на кухню, вспоминая с чего всё началось вчера, и без раздумий открыл верхний шкафчик, где хранил алкоголь. Осушив начатую бутылку залпом, он потянулся за второй, оседая на пол у стены. Да, напиться — единственный выход всё забыть. Ему хотелось напиться до чертей в глазах, до потери сознания, до неконтролируемого состояния. Так, чтобы сил не хватило думать, чтобы мозг совсем отключился. Чтобы все эмоции сошли на нет. Чтобы от передозировки алкоголя он разучился думать и чувствовать. Уж лучше быть овощем, чем вот так вот страдать, не зная, когда это все закончится.       Почти пустая бутылка громко разбилась, сталкиваясь с серой стеной в коридоре, оставляя после себя груду стекла и мокрые потеки на темных стенах. Бэкхён поднял отлетевший осколок дрожащими пальцами и поднес к полупрозрачной коже на запястье. «Ну давай же, безвольная тряпка, давай, прекрати своё бессмысленное существование», пронеслось в затуманенном рассудке. Но нет, он не сделает этого, он слишком слаб, слишком труслив, чтобы отобрать у себя жизнь. А было бы просто отлично, будь он чуть-чуть смелее. Омега откинул осколок в сторону, поднимаясь на ноги, и слегка пошатываясь, подошел к шкафчику, доставая еще одну бутылку.       За окном давно стемнело, время почти двенадцать ночи, а омега всё ещё сидел под той же стеной, осушая одну бутылку за другой. Стекла в коридоре стало куда больше, потому что каждая, ставшая пустой бутылка, летела туда, звонко ударяясь осколками о пол. Знаете, это состояние, когда ты настолько пьян, что не можешь понять, где находишься, не можешь разобрать цвета собственных стен? Вот в таком полуживом состоянии был Бэкхён. Глаза затянуло пеленой настолько, что он даже свет фонарей видел смутно, руки невольно сжимали поджатые к груди коленки, а голова опускалась, потому что ему не хватало сил, чтобы держать её ровно. Омегу совершенно не волновали возможные последствия, он просто выпил всё, что у него было, в попытках забыться. И самое ужасное в этой ситуации то, что он забыл всё, кроме Чанёля.       Голова жутко болела. И это всё, что чувствовал Бэкхён, когда проснулся на полу в кухне, не понимая день был или ночь. Было трудно поднять голову, в которой будто поселился рой диких пчел. В глазах через раз темнело, а в горле комом стояла тошнота, грозясь вот-вот вытолкнуть наружу всё выпитое вместе с органами. И зачем всё это было? Легче всё равно не стало, боль никуда не делась, к душевной прибавилась ещё и невыносимая физическая. С третей попытки у Бэкхёна, всё-таки, получилось встать на ноги, и он осмотрел кухню и коридор, оценивая масштабы своей вечеринки одного убитого парня. Неплохо, повсюду осколки битых бутылок и заляпанные остатками стены. «Нужно снова их покрасить», в голове промелькнула мысль, что показалась омеге слишком громкой и тот болезненно зажмурился, закрываясь в ванной изнутри.       Бэкхён долго сидел у унитаза, очищая организм от ужина, который в силу потерянного счета времени, был, наверное, позавчера, и противного алкоголя. От омеги так сильно несло спиртным, что ему самому был противен этот запах. Быстро сняв с себя футболку, он зашел в прозрачную кабинку, включая холодную воду, чтобы хоть как-то привести себя в чувства. Но ни холодный душ, ни шестая чистка зубов не помогли справится с ужасным запахом, который перебил даже его собственный — запах цветущей сакуры. Бегло посмотрев на экран телефона, по возвращению в комнату, где ещё недавно был Чанёль, омега понял, что на часах раннее утро и вот-вот взойдет июньское палящее солнце и станет совсем плохо. С такими мыслями и уснул Бэкхён.       Ему снились совсем не радужные сны, одна картинка смерти сменялась другой, более страшной, ведь в каждой из них Чанёль умирал на его руках, а он ничего не делал. Проснувшись в холодном поту, омега опять попытался понять сколько времени, потому что было темно. Он не стал смотреть на часы, просто вышел из комнаты, ступая босыми ногами по холодному полу в сторону кухни. Один осколок больно порезал кожу на ступне, и Домовёнок невольно вздрогнул, но пить хотелось куда больше, чем обрабатывать свежую рану, и тем более, убирать осколки. Все что у него осталось — разорванная в клочья душа, разбитое сердце и горы стекла на полу.

***

      Опять все по накатанной. Бэкхён совсем закрылся в себе, замуровал израненную душу за сорок стен, закатал под толстый слой асфальта, чтобы больше никто не смог её увидеть. Уж лучше быть бессердечной тварью, чем тем, о кого постоянно вытирают ноги. Уже неделю он сидит в квартире, пропуская работу, не отвечая на редкие звонки своего начальника, и по совместительству — лучшего друга, который всегда старается быть рядом, что бы не случилось. Он волновался и омега это прекрасно знал, только вот заставить себя лишний раз открыть рот, рассказывая, что всё хорошо, он не смог, потому что это не было правдой. Он устал врать, устал носить маски безразличия, устал дышать. Ему хотелось побыть одному, чтобы не сойти с ума, но, с ума сходят в одиночестве, правда? Но это совсем не имело значения. Это совсем не важно. Домовёнок сгорел, отдавая всё свое тепло Чанёлю, до последней искорки. Он даже угольки ему отдал, потушив себя, чтобы тот мог гореть, как можно дольше. А пепел дважды не горит.       Бэкхён не знал, что ему дальше делать и, как жить он тоже не знал. Он задыхался в четырех стенах, которые больше напоминали гроб, чем дом. Гроб, который он сам сколотил. Погребение своего, почти безжизненного тела, стало чем-то обыденным, чем-то совсем привычным. Он хоронил себя каждый вечер, на еще теплых простынях, на которых неделю назад спал Чанёль, чтобы потом проснуться и вспоминать, каким теплым был спокойный сон рядом с альфой. Он сходил с ума, абсолютно точно. Но, может это не так плохо? Может Чанёль хотя бы из жалости вернётся в этот дом?       Слишком громкие мысли прервала трель звонка, что периодически повторялась. Нехотя поднявшись с пола, унимая дрожь в руках, омега тихо пошагал к источнику звука. Он посмотрел в глазок, моментально узнавая человека, что стоял по ту сторону двери. Чунмён, а кто-же ещё? Бэкхён понимал, что делать вид, что он не дома — как минимум глупо — свет горел во всех комнатах. Провернув ключ дважды, он распахнул дверь, улыбнувшись своему гостю почти незаметно. Омега не мог сказать, что этот гость — нежеланный, потому, что тот по-прежнему единственный, кого заботит его состояние. — Бэкхён-а, смотри, кого я тебе принес, — широко улыбнулся альфа, доставая из-за ворота тонкой куртки крохотного серого котенка. — Его зовут Болтик, держи. — Он совсем осторожно передал комочек шерсти омеге, что улыбался от уха до уха, принимая в руки маленькое существо. Чунмён был невероятно рад видеть эту улыбку, что не появлялась на красивом лице уже слишком долго. Но та исчезла с лица так же быстро, как и появилась. Но факт её присутствия на прекрасном лице давал понять многое. — Спасибо, — омега погладил котенка по голове. — Проходи на кухню, я сделаю тебе чай. — Бэк отнёс котенка в спальню, а потом быстро вернулся. Включив чайник, он повернулся к окну, всматриваясь в пустоту, будто пытался найти причину такого непривычного для июня холода. На улице так же зябко, как и в его душе. Чунмён смотрел на бледно-голубую кожу, думая о том, как же быстро изменился этот мальчишка, он стал совсем безжизненно равнодушным ко всему, что он когда-то любил. — Он всё-таки приходил, да? — Чунмён нарушил тишину первым, только вот даже он сам понять не мог зачем, чуть уловимый запах багульника и корицы витал в воздухе, подтверждая факт присутствия Чанёля тут. — Приходил. — Коротко ответил Домовёнок, ставя чашку с малиновым чаем перед другом. — Зачем спрашиваешь, если и сам знаешь? — Он отпил немного из своей чашки снова переводя взгляд к окну. — И не надо говорить, что это не ты ему позвонил, — услышав эти слова альфа закашлялся. — Ты прав, — ответил он. — Я позвонил ему, я позвал его к тебе, потому что ты, безмозглый идиот, совсем зациклился на этой башне. У тебя же крышу совсем сорвало. Ты разорвал отношения со своими друзьями, ты никуда не ходишь, не выходишь на работу, ты даже мне не звонишь, в конце-то концов. Ты гробишь себя, Бэкхён, и из этого ничего хорошего не получится. Чанёль не знает, что такое жалость, так что не надейся на это. Ты убил себя, ты замуровал себя за толстые стены, вот он и не приходит чаще, чем должен был, потому что смотреть на убитого тебя очень тяжело, это выбивает из колеи даже меня, я молчу уже о Чанёле. — Заткнись, — омега в очередной раз позволил слезам рассекать бледные щеки. — Я прошу тебя, Чунмён, не надо так. — А как надо Бэкхён? — Вскинул руки альфа. — Как надо? Сидеть и молча смотреть на то, как ты угасаешь? Ты этого хочешь? — Он сорвался на крик и это невероятно бесило. Бэкхён не знал, что надо ответить потому, что каждое слово альфы было неоспоримой правдой. Он стал таким, каким стал: замкнутым, заживо сожженным и ничтожным, и это мог изменить один человек, который оставил его. Только вот почему это заботит всех, кроме него?       Бэкхён думал о том, что выбери он другой путь, всё было бы совсем не так. Нравился бы он Чанёлю охреневшей до невозможности тварью, совершенно беспринципной и бесчувственной? Нет. Он бы даже себе таким не нравился. Вот в чём заключалась вся суть омеги: тихий, домашний, хозяйственный, никакого намека на алчность, стервозность и порочность. Он никогда не был «плохим» и никогда не хотел быть. С самого начала его целью был уютный дом, любимый альфа и дети. А что делать если «любимый» сейчас обнимает того, кого когда-то давно, кажется, вечность назад, Бэкхён называл своим другом? Выпрыгнуть с тридцать первого? Он бы не смог, никогда и ни под каким предлогом. Он молча переживет всё и когда-нибудь он снова станет счастливым, даже если не в этой жизни. — Уходи, Чунмён, — совсем тихо сказал Бэкхён, — уходи, я хочу побыть сам. — И молча вышел из кухни. — Хорошо, — кивнул тот. — Я уйду, и я дам тебе время прийти в себя, но я всё ещё твой начальник и я хочу видеть, как ты выполняешь свою работу. — На этих словах альфа ушёл, чтобы не нарушать больше такой ценный покой квартиры, что стала для омеги гробом.       Чунмён ушёл, а по уши погрузившийся в себя Бэкхён достал из тумбочки пачку сигарет. Ему хотелось сделать так, чтобы осталась только физическая боль. Чтобы лёгкие горели огнём, а тело било дрожью из-за нехватки воздуха. И всё бы ничего, но на кухне показалось маленькое пушистое создание, которое ласково терлось об ногу омеги, жалобно мяукая. — Ну что, маленький? — Бэк ласково погладил котенка по голове. — Проголодался, да? А у меня для тебя даже ничего нет. — Омега взял малыша в руки и прижал к груди, поглаживая мягкую шерстку. — Ну ничего, сейчас мы все исправим.       Бэкхён поспешно натянул на себя свитер, выходя из квартиры, чтобы сходить в ближайший круглосуточный магазин за молоком для Болтика, о котором он совсем забыл, копаясь в воспоминаниях. На улице совсем холодно, как осенью, хотя сейчас только начало лета. Сильнее кутаясь в кофту, омега быстро заскочил в магазин, направляясь в молочный отдел, но его взгляд остановился на тех самых имбирных пряниках, которые так сильно любит Чанёль, и которые так некстати закончились дома. Без раздумий он схватил упаковку, следом забирая последнюю пачку молока из холодильника, и уже у кассы он подумал, что ночь будет долгой. «Пачку сигарет», — равнодушно кинул он и положил купюру рядом с покупками. Продавец что-то спросил, но Бэкхён даже не обратил на это внимания, зациклив взгляд на упаковке имбирных пряником. И он мог поклясться, что в тот момент ему захотелось взять эти пряники и пойти домой к Кёнсу, чтобы показать, что он знает Чанёля лучше, и бросить эту упаковку ему прямо в лицо.       Вся его злость улетучилась, как только он переступил порог квартиры, замечая котёнка на том же месте. Он жалобно смотрел на него маленькими глазками-бусинками, пытаясь показать, что ему нужно немного внимания. Омега достал небольшую миску и налил в неё молоко, зовя Болтика к лакомству. Он сел рядом с котёнком, опираясь о тумбочку, печально смотря на нового обитателя квартиры. — Ну, что, Болтик, будем теперь жить вместе?

***

      На дворе стояло морозное утро. Солнце было высоко и совсем не грело. Декабрь овладел погодой, замораживая всё живое вокруг. И счастье в том, что Бэкхёна это совсем не пугало, он ведь и без того холодный, как льдина, что отчаянно стучала в груди, под ребрами, разгоняя холодную кровь по обледенелым венам.       Омега стоял перед небольшим зданием своей редакции, куда он приходит в последний раз перед отъездом. Он намерен попрощаться со всем, что когда-то было ему родным и уехать из города так далеко, как только возможно, чтобы забыть всё, что с ним происходило тут. Уехать, чтобы оставить всё самое ценное в маленькой пустой квартире, где больше не было тепла. Уехать туда, где не будет прокуренных стен и пятен от алкоголя, что оставались после разбитых бутылок; туда где больше не будет осточертевшего запаха багульника и корицы; где не будет ничего, только чистая книга, чтобы написать новую историю. — Доброе утро. — Омега вошёл в просторный кабинет своего начальника, теребя лист бумаги в руках. Чунмён поднял на него уставший взгляд и коротко улыбнулся. — Привет, — кивнул. — Как твои дела? — С интересом спросил он, отпивая немного воды из стакана, стоящего рядом. — Все хорошо, — улыбнулся омега и сел на стул напротив альфы. — Я хотел попросить тебя, — он протянул лист бумаги и придвинул его ближе к Чунмёну. — Подпиши это, пожалуйста. — Бэкхён перевёл взгляд на свои дрожащие пальцы. — Заявление об увольнении? — Удивился Ким. — Почему? — Я хочу уехать, — тихо ответил омега, смотря начальнику в глаза. — Я не знаю, когда вернусь, поэтому прошу тебя об этом. Мне так осточертел этот город, что я больше не могу здесь находиться. Все как-то не так, и я просто хочу отдохнуть. — Опять в Нью-Йорк полетишь? — Спросил альфа, подходя к большому окну. Он немного расстроился, потому что Бэк отбирал у него единственную возможность видеть его хоть изредка. — Да, — согласился омега, сверля пустым взглядом спину друга, — в Нью-Йорк. — Езжай, — обернулся альфа, направляясь к Бэкхёну, чтобы следом присесть перед ним на корточки и посмотреть в потухшие глаза. — Только я не подпишу это заявление. — Омега непонимающе вскинул бровь. — Тебе надо куда-то вернуться, и ты же должен потом на что-то жить, — объяснил он, — я дам тебе столько времени, сколько тебе нужно. Ты уедешь, оправишься, а потом приезжай, твое место останется за тобой, будь это неделя или три месяца — ты всё равно сможешь вернуться на своё рабочее место. — Спасибо, Чунмён, — Бэкхён выдавил из себя слабое подобие улыбки. — Но ты же начальник и знаешь, что, если не будет меня, вся моя работа ляжет на других, а они уж точно не будут довольны этим. — Это уже не твоя забота. — Альфа поднялся на ноги и взлохматил рукой идеально ровные пепельные волосы Бэка. — Я разберусь с этим сам. — Ещё раз спасибо. — Домовёнок поднялся со своего места и направился к двери. — А, — он открыл висящую на плече сумку и достал из неё небольшой запечатанный конверт, — передай это Чанёлю, если он вдруг придет к тебе. — Обязательно передам, — Ким взял в руки протянутый конверт и, не удержавшись, притянул Бэка к себе, стискивая в объятиях. — Будь осторожен, прошу тебя. — Чуть слышно прошептал он, так, чтобы не услышали даже стены, только Бэкхён. — Обещаю. — Отстраняясь ответил Бэкхён, поспешно закрывая за собой стеклянную дверь. Он выбежал из редакции, будто там жили всё его страхи. Омега не знал, что будет потом, когда он опять сюда вернется, потому что давно осведомлен о том, почему Чунмён так терпелив и добр по отношению к нему, но его это совершенно не заботило. Уже через несколько часов всё, что произошло в этом месте останется позади, как и Чунмён.       «Совсем забыл, пригляни за котом, пожалуйста. Ключи от квартиры у тебя есть, корм в верхнем крайнем шкафчике», — Бэкхён отправил смс Чунмёну, прижимая к себе уже большого кота, который совсем не похож на того маленького Болтика, которого в холодный июньский вечер принёс Чунмён. И это, наверное, единственное живое существо, по которому омега будет безумно скучать там, в месте, до которого шестнадцать часов полёта. Домовёнок отпустил кота и вышел из квартиры, дважды прокручивая ключ в замке, хотя можно было оставить дверь открытой, из ценного у него только воспоминания и кот, а остальное и не важно вовсе.

***

      День за днем Чанёль приходил к квартире Бэкхёна, надеясь встретить его снова, но тот за это время не появился ни разу. В его душе появился мерзкий страх, но он знал, что Бэкхён достаточно умён, чтобы не натворить каких-то глупостей, поэтому терпеливо ждал, пока тот вернётся. В один из таких дней он, как всегда, сидел под дверью, слушая скрежет, что исходил из квартиры, а чуть позже створки лифта распахнулись, и альфа было понадеялся, что сейчас оттуда выйдет его Домовёнок, но нет, вышел Чунмён, что очень удивило его. — Привет, Чанёль, — Поздоровался Ким, подходя ближе. — Давно сидишь? — Почему-то он смотрел на Пака с то ли с упрёком, то ли с завистью. Ким был из тех людей, взгляд которого никогда никто не мог прочитать. — Третий час. — Спокойно ответил Пак, сверля потолок взглядом. — Не жди его, — Ким достал связку ключей из кармана, находя нужный. — Он не придёт. Бэкхён уехал пять дней назад и, думаю, вернется не скоро, ты зря тратишь своё время. — Ледяным голосом продолжал тот. — Поднимайся, мне нужно открыть дверь. — Чунмён подал Чанёлю руку, но тот лишь безразлично посмотрел на него и поднялся самостоятельно, так и не приняв протянутую руку. — Зачем? — Спросил Чанёль, пряча руки в карманы расстегнутого пальто, кажется, того самого, что купил Бэкхён. — Я пришел покормить кота, — голос Кима был таким же холодным, как и прежде. Он на автомате прокрутил ключ в замке дважды, открывая дверь, из-за которой мгновенно показалась мордочка большого серого кота. — Ясно. — И по коридору раздались гулкие шаги, которые свидетельствовали о том, что Чанёль уходит. Следом послышалось, как открылись створки лифта, и альфа хотел было зайти внутрь, но Чунмён остановил его. — Чанёль, подожди, — альфа подбежал к лифту и протянул руку, в которой был сжат небольшой клочок бумаги, — он попросил отдать тебе, если я тебя встречу. — Эта фраза прозвучала как-то очень тихо, будто Чунмёну было обидно, что это письмо было оставлено не ему. — Вот, держи. — Спасибо. — Чанёль забрал конверт из его руки и зашёл в лифт, бережно сминая, казалось, ещё теплый конверт в своей ладони. Паку было страшно увидеть его содержимое, потому что там могло быть написано что угодно. А вдруг Бэкхён попросил больше никогда не появляться в его жизни? Его коробило только от той мысли, что ему всю жизнь придется прожить рядом с ненавистным Кёнсу. Ему было больно представлять, что вся его жизнь может пройти без присутствия его любимого Домовёнка в ней. Альфе было страшно, и это был не простой страх. Это — был животный страх, что однажды ему придется отпустить то, что принадлежит ему.       Уже сидя в машине, Чанёль сверлил взглядом заветный конверт, боясь открыть его. Он перебирал его в руках, зная, что открыть всё равно придется. Спустя несколько минут по щеке альфы потекла одинокая слеза, а за ней ещё одна, и всё из-за до боли знакомого идеально ровного почерка, который он не видел, казалось, уже тысячи лет. Чанёль даже не начинал читать оставленное Бэкхёном письмо, а его редкие слезы уже переходили в истерику. Альфе понадобилось некоторое время, чтобы успокоить себя потому, что из-за пелены перед глазами он не мог различить аккуратные буквы, а потом он начал водить по листу взглядом, читая послание.

Дорогой Чанёль,       Если ты читаешь это письмо, то меня наверняка нет в городе. Я долго думал о том, что хочу здесь написать, но мысли всё никак не складывались в одно целое. Сейчас я понял, что никогда не благодарил тебя должным образом за всё то, что ты для меня делал, поэтому спасибо тебе. Спасибо за то, что всегда был рядом, даже если тебя не было. Спасибо за то, что любил меня; за то, что всегда заботился обо мне, даже если я этого не заслуживал. Спасибо, что те самые лучшие два года в моей жизни были такими яркими и прекрасными. Спасибо, что те две зимы были такими по-особенному тёплыми. Ты сделал мою жизнь гораздо солнечнее, чем она была до тебя, чем она была в принципе. И, наконец, спасибо за то, что приходил ко мне, разгоняя тучи одиночества над моим домом, даже после расставания.       Знаешь, оборачиваясь назад, я могу сказать, что даже это невероятно тяжёлое расставание, было дня меня чем-то особенным, потому, что ты оставался жить в моём сердце. Я любил тебя. Я всегда очень сильно любил тебя, поэтому я принял твоё решение, как данность. Я принял его, потому что знал тебя. Знал, что ты уйдешь, даже если я буду на коленях умолять тебя остаться. И я всё равно, несмотря ни на что, люблю тебя всем своим озябшим нутром. Я всё ещё люблю и жду тебя, и так будет всегда. Я буду ждать, даже если ты никогда не придёшь. Даже ожидание прекрасно, когда ты ждёшь нужного человека.       Знаешь, осень всегда была моим любимым временем года, но теперь я ненавижу её всем сердцем, потому что два года назад она забрала у меня самое дорогое. Она забрала у меня жизнь. Она забрала у меня тебя. Где бы ты ни был, и кто бы ни был рядом, я очень надеюсь, что ты счастлив. Что твоё сердце не полыхает от боли, и что твою душу не терзают сомнения. Я надеюсь, что твоя душа, которая насквозь пропахла дымом моих противных сигарет, обрела покой и находится в тёплых, любящих руках.       Прости меня, за то, что никогда не был тем, кто достоин твоей любви. Что никогда не ценил то, что ты делал для меня. Что всегда был собой и слепо верил в твою ложь. Я знаю, ты причинил боль не нарочно, просто так вышло.       Пока ты это читаешь, я наверняка смотрю на уток у озера в Центральном Парке Нью-Йорка, и засматриваюсь на счастливых прохожих. Я снова уехал сюда, чтобы стать чуточку счастливее, потому что стены в нашем доме по-прежнему отдают одиночеством и холодом. Я больше не могу здесь находится.       Если ты вдруг захочешь приехать сюда, то, вспомнив наши общие мечты, ты обязательно найдешь меня в этом огромном мегаполисе. В городе, где белые облака ласково обнимают высокие небоскребы. В городе, где готовят самый вкусный кофе. В городе, где в каждом переулке пахнет выпечкой. В городе, где по-прежнему бродит наша бездомная простуженная мечта. Я люблю тебя, Навеки твой Домовёнок.

      Чанёль перестал замечать скользящие по щекам слёзы. Он больше не мог контролировать себя. Он замечал только ровный ряд букв, поплывших в нескольких местах от засохших слёз его мальчика. Как же невыносимо больно думать о том, что человек, которого ты оставил, думая, что так будет лучше, отчаянно ожидал твоего возвращения. Чанёль корил себя за то, что, пытаясь научить своего Домовёнка жить самостоятельно, он научил его страдать, быть одиноким и жалким. Он отобрал у него возможность спокойно спать и видеть красочные сны. Он забрал у него себя, а значит — он отнял у него счастье.       Вдавливая педаль газа в пол, Чанёль ехал по освещенной фонарями дороге, нарушая все возможные правила, чтобы раз и на всегда покончить со всем, что он успел натворить. Чтобы собрать вещи и навсегда покинуть дом, в котором не было ничего, кроме скандалов и истерик Кёнсу, где громко билась посуда и не было даже намека на уют и счастье. Уйти, чтобы вернуть Бэкхёна, который отчаянно ждал, что он остепенится и вернется домой, как сбежавший подросток. Чтобы подарить своему Домовёнку ещё больше любви, которая накопилась в разлуке. Он спешил собрать вещи, купить билет на ближайший самолет и улететь в Нью-Йорк, на поиски Бэкхёна и их бездомной мечты.       Уже несколько часов спустя Чанёль поднимался по трапу самолёта, обдумывая все места, в которых он мог бы найти своего Домовёнка. И плевать, что между ними ещё шестнадцать часов полета и несколько часов метаний по городу в поисках. Его Бэкхён заслуживает всего этого времени, он заслуживает даже больше, чем он сам предполагает, потому что Пак готов весь мир положить к его ногам, даже бесконечную Вселенную, если его мальчик этого захочет.

***

      Всё те же предвещающие праздник огоньки, горящие с витрин каждого магазина. Всё те же куда-то спешащие люди, но уже совсем не тот Бэкхён, что гулял по этой же улице в прошлом году. Омега больше был похож на никчемную тень, чем на человека. Собака-боль обглодала его душу, не оставив и следа от яркого огонька, что когда-то горел внутри. Глаза были совсем безжизненными и, если посмотреть со стороны, то можно было сказать, что это прекрасное творение вот-вот раскроет обугленные крылья и полетит вниз, растворяя в воздухе осточертевшую боль, словно сахар в чашке горячего кофе.       Бэкхён бродил по озябшему кварталу рядом с «близнецами», ожидая непонятно чего. Он был уверен, что, уйдя отсюда, он обязательно упустит что-то важное. Что-то, что вот-вот случится, и он был прав. В морозном декабрьском воздухе он распробовал еле уловимый, по-летнему теплый и до дрожи родной запах багульника и корицы. Омега несколько раз ущипнул себя за тыльную сторону замерзшей ладошки, чтобы убедится, что это не сон, что Чанёль и правда где-то совсем рядом. Его сердце пропустило несколько ударов, а может и вовсе перестало стучать, когда на его талии заключился крепкий замок любимых рук. Тело начало бить мелкой дрожью, а мир перед глазами поплыл, от собравшихся в уголках глаз, горячих слёз. — Нашёл, — Чанёль улыбнулся совсем широко, поворачивая омегу к себе лицом, чтобы можно было заглянуть в глаза. — Я нашёл тебя, Домовёнок, — альфа крепко прижал Бёна к себе. — Ты плохо спрятался. — Тёплые губы Чанёля сомкнулись на бэкхёновских, сцеловывая с них горький привкус боли и отчаянья. Альфа целовал Домовёнка так нежно, как никогда прежде, словно он хрупкая фарфоровая ваза, которую легко разбить.       Вот так, посреди улицы, на которой мерцали яркие огоньки всех возможных цветов, появилось совершенно новое, но такое знакомое сочетание багульника, корицы и нежной, цветущей сакуры, что давно стёрлось из памяти обоих. Мир казался совершенно не таким, каким был до этого. В душе Бэкхёна снова загорелся тот огонек, что погас, кажется, тысячи лет назад. Это было именно то невыносимое счастье, которого он не чувствовал слишком долго.       Каждый день приносил всё больше сладких воспоминаний, о тёплом Декабре в людном Нью-Йорке. Утро начиналось с томного поцелуя в угловатое плече и карамельного латте из ближайшего старбакса. На лице омеги всё чаще начала появляться давно позабытая тень улыбки, и он был счастлив. Невероятное чувство переполняло его до самых краёв души, лёд которой медленно таял и растворялся, принося чувство умиротворения. Он старался запомнить каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждую улыбку, чтобы по возвращению домой лечить запущенную простуду.       Это был предпоследний вечер в городе, который они несмотря на все преграды, подготовленные им капризной судьбой, что так и норовила навсегда развести их по разным берегам. Чанёль, точно так же, как и его Домовёнок, хотел, чтобы этот холодный декабрь никогда не заканчивался. Он хотел греть своим дыханием замерзшие тонкие пальчики и целовать красный от мороза нос. Всегда. До конца своей жизни. Бэкхён же готовился оставить их Декабрь, яркие огоньки и приторно-сладкие на вкус фразы здесь, чтобы, приезжая сюда снова и снова, находить всё меж толпой вечно куда-то спешащих людей.       Сладко потянувшись на белоснежных простынях, омега, повернувшись в любимых объятиях, засмотрелся на спокойное лицо Чанёля, черты которого давно въелись в мозг, став чем-то привычным. Мягкие губы были чуть приоткрыты, тени от слегка дрожащих во сне век грузом лежали на пухлых щеках. Только сейчас Домовёнок осознал, что завтра утром эта сказка закончится, и каждый из них снова пойдет своей дорогой. Их пути больше не пересекутся. Две общие недели останутся лишь воспоминанием и это убивало. От этой мысли по впалой щеке скользнула одинокая слеза, предвещающая скорый конец. — Домовёнок, — хриплым от сна голосом тихо позвал Чанёль, — я знаю, что ты смотришь. — Он перевернулся на бок, притягивая омегу ближе к себе. — Я собирался тебя будить, — вдыхая родной запах на одном дыхании ответил Бэкхён. — Хочу показать тебе одно место. — И что же это за место такое, а? — Игриво спросил альфа, мягко целуя Домовёнка в чуть приоткрытые губы. — Место, где готовят самый вкусный на свете какао с зефиром. — Выбираясь с крепких объятий ответил омега, следом скрываясь в ванной комнате.       Даже находясь в полуметре друг от друга они чувствовали себя невероятно одинокими. Стена из несказанных слов и не подаренной нежности стояла между ними, разделяя один мир на две части. Невидимая стена, что отбирала возможность видеть всё самое прекрасное внутри каждого, оставляя по обе стороны только боль, отчаянье и безграничное поле ярких воспоминаний-одуванчиков, которые больше не приносили радости, только безжалостно терзали и без того израненные души.       Кафе, у которого стояли продрогшие до костей Чанёль и Бэкхён, светилось яркими огоньками, напоминая, что Новый Год совсем близко. Казалось, вот-вот пробьют куранты и для каждого человека на Земле наступит новый, чистый лист, который будет означать начало чего-то важного и радостного. Внутри было темно и пусто, это место давно должно быть закрыто, ведь уже немного за полночь, но оно открыто, будто хозяева ждали особых посетителей, совсем не таких, как обычные люди, что заходят сюда днём.       Мостясь на мягкий стул за столиком у окна, Бэкхён заметил того самого старика, который с улыбкой направлялся к ним с подносом, на котором в пузатых чашках дымился тот самый горячий какао с зефиром. Домовёнок впервые видел улыбку этого добродушного старика, и она казалась такой родной, будто роднее никогда не было. Он уже видел эту улыбку, абсолютно точно. Омега посмотрел на Чанёля, лицо которого освещала точно такая же улыбка и не мог поверить своим глазам. Он определенно подумал бы, что старик отец Ёля, если бы не знал, что отец его альфы умер несколько лет назад. Старик поставил поднос на стол, подавая каждому из них чашку, и отодвинул стул, садясь на него. — Так это тот самый оболтус, о котором ты рассказал мне в прошлом году? — Старик от души отвесил Чанёлю по затылку, от чего тот в удивлении распахнул глаза. — Да, — коротко улыбнулся Бэк, грея руки о пузатую чашку, — тот самый оболтус. — Долго же вас ждать пришлось, — добродушно улыбнулся мужчина, вглядываясь в глаза Бэкхёна. — Я знал, что однажды вы заглянете ко мне вместе. — Он подпер голову рукой, и отвел взгляд, будто о чем-то задумался. — Я рад, что все наладилось. — Если бы, — грустно ответил Бэкхён. — Мы тут вместе, скорее всего, на правах старых добрых друзей, а не влюблённых. — Ты ошибаешься, мальчик мой, — засмеялся старик, — очень ошибаешься. Жизнь жестока и непредсказуема. Ты же помнишь ту историю, что я рассказал тебе в прошлый раз? — Домовёнок кивнул в ответ. — Помни её до конца своих дней, потому что однажды, когда придёт время, ты все поймёшь. — Он взъерошил идеально ровные волосы Бэкхёна и поднялся с места, скрываясь за дверями у стойки.       Несколько часов Бэкхён и Чанёль сидели, пили какао, который старик приносил снова и снова, не позволяя чашкам пустовать, и говорили обо всем на свете. Это казалось таким правильным и таким сказочным, что у Домовёнка дух захватывало. И не было времени на сомнения и грусть, потому что он верил этому старику так, как даже себе не верил. Чанёль был тёплым, и дело даже не в прикосновениях и прочей ерунде, просто его присутствие красило даже морозную белоснежную зиму в теплые майские цвета.       Вот бы сидеть вот так, за чашкой какао с зефиром, слушая истории Чанёля, до конца жизни. Чтобы никого лишнего, только они вдвоём и больше никаких преград, только светлое счастье. Но у любой сказки есть конец, правда? Их двухнедельная сказка тоже закончилась. Её конец пришел в холодный декабрьский день, когда оба сидели в самолёте, который на своих стальных крыльях вез их домой. Туда, где их сказке места нет.       Самолет удачно приземлился в международном аэропорту Кореи. В душе Бэкхёна опять поселилась жгучая боль, а в голове — роем гудели воспоминания о сказке. Он медленно плёлся от терминала к парковке, где Чанёль оставил свою машину, еле находя широкую спину последнего в толпе людей. Альфа шёл чуть впереди, давясь угрызениями собственной совести, которая ругала его за боязнь сделать самый важный шаг. Он мысленно просил Бога, чтобы Бэкхён сделал его за него. Чтобы Домовёнок показал, что всё ещё хочет видеть его рядом с собой, что хочет просыпаться с ним по утрам. Но Бэкхён, превратившийся в невзрачное серое пятно, лишь устало плюхнулся на пассажирское сидение рядом с ним и прикрыл тяжёлые веки. Чанёлю на секунду показалось, что по розовой щеке скатилась слеза, и только потому, что именно этого он и боялся, он отвернул голову и тронул машину с места, внимательно следя за дорогой.       Внутри у Бэкхёна боль проворачивала те же действия, что и всегда. Она скручивала органы в тугие узлы и редкие тихие всхлипы медленно, но верно переходили в истерику. Он заламывал собственные пальцы и глотал горькие слёзы, стараясь сделать всё, чтобы его пред истерическое состояние не заметил Чанёль. И если бы он только знал, что тот чувствовал себя точно так же, что, отворачивая голову в сторону, тот украдкой смахивал собственные слёзы, желая стирать их с бледно-голубого лица Домовёнка. Его Домовёнка. Машина мягко затормозила у дома Бэкхёна, но он не спешил выходить из неё. Он с закрытыми глазами на ощупь нашел руку Чанёля и сжал её так сильно, на сколько хватило сил. Больше всего ему хотелось, чтобы он вернулся домой, чтобы в квартире снова пахло теплом и уютом, а не сигаретами и алкоголем. Но реальность жестока, а значит, что сейчас в квартиру он поднимется один и только Болтик будет рад его возвращению.       Бэкхён отпустил руку альфы и, оставив мимолетный поцелуй на его губах, вышел из машины, прихватив свою сумку. Он понялся на тридцать первый этаж по ступенькам, открыл дверь, дважды провернув ключ в замке, и бросил сумку на пол, оседая на колени. Теперь он мог дать волю своей истерике. Омега плакал так, будто весь мир ушёл из-под ног, будто у него забрали сокровища, на поиски которых он потратил всю жизнь. Плакал, как пятилетний ребенок, у которого отобрали любимую игрушку.       А дальше — безумие в чистом виде. Тумбочка для обуви с грохотом упала на пол, пугая кота, что до этого сидел у ног Бэкхёна. Омега в истерике сметал всё, что можно было. Когда-то красивая посуда, рассыпалась по полу мелкими разноцветными осколками, рамки с фотографиями теперь превратились на ни на что не похожий мусор. Теперь вся квартира вообще больше напоминала свалку. И это было так. Для Бэкхёна это была свалка воспоминаний. Вот бы разом выбросить это всё из головы и из квартиры, чтобы больше ничего не тревожило память, чтобы больше ничего не напоминало о нём, чтобы всё с чистого листа. Омега бы охотно выбросил это всё, появись у него такая возможность.       Бэкхён, как отчаянный безумец рвал последнюю общую фотографию, а затем склеивал её дрожащими руками, чтобы потом опять разорвать прекрасное лицо своего самого любимого на свете человека. Хотелось сжечь все воспоминания дотла, вместе с изуродованной болью душой, но он не мог. Не мог оставить Чанёля позади, потому что по-прежнему сильно и отчаянно любил его, до чертиков в глазах, до мурашек по коже, до дрожи в руках. Любил со всеми изъянами и причудами. Всего его, полностью и без остатка.       Отчаянное безумие омеги нарушила трель звонка, что эхом раздавалась по квартире. В голове стоял гул тысяч роёв диких пчел, что норовили вырваться наружу. На дрожащих ногах Бэкхён направился к двери, переступая последствия своей истерики. Ему не очень-то хотелось встречать гостей, но этот был уперто настроен попасть к нему в гости, раз уже которую минуту раз за разом нажимал на проклятый звонок. Он проклинал все на свете пока проворачивал ключ в замке, а потом подавился воздухом, видя того, кто пытался вскрыть ему черепную коробку, безостановочно звоня в звонок. Чанёль. Всё тот же его Чанёль с широченной улыбкой на губах, с запутанными кудрявыми волосами и со снежинками на пушистом воротнике пуховика.       Бэкхён чуть не потерял сознание, когда перевел взгляд чуть ниже и заметил сумку, которою Чанёль сжимал в правой руке. Он вернулся. Вернулся в их дом, спустя два года странствий в поисках непонятно чего, он вернулся вместе со счастьем, которое крепко держало его за свободную руку. — Домовёнок, — мягко позвал альфа, заключая омегу в объятиях, — я ужасно голоден. Что у нас на ужин?