Против стаи

Sex Pistols — Problems

Too many problems, oh, why I am here? I need to be me, cause you're all to clear And I can see there something wrong with you A-what do you expect me to do? At least I gotta know what I wanna be*

Мир — это полное дерьмо. У него нет будущего. Все великие империи распадались, всё живое однажды встречает свой логический конец. Мы любим, но всегда неизменно теряем любимых людей. Мы рождаемся и вынуждены проходить через боль и страдания. Зачем жить, если в конечном итоге нас всех ждёт небытие? Зачем чего-то добиваться? Зачем создавать семью и заводить детей, заведомо обрекая их на бессмысленное существование? Эти вопросы я задавала себе так часто и не находила причин для того, чтобы оставаться в этом поганом мире. И всё равно оставалась. А потом поняла одну простую вещь: я могу делать всё, что захочу. Какая разница, как мои поступки повлияют на меня и на окружающих людей, если мы все сдохнем? Смерть рано или поздно придёт за каждым, поэтому нужно успеть насладиться всем, что предлагает этот мир. Использовать его себе во благо, а потом сдохнуть, ни о чём не жалея. «Живи быстро, умри молодым». Просто делай всё, что захочешь, чувствуй себя свободным и никому не обязанным. Потому что в этом мире нет справедливости, и многих это устраивает. Они просто плывут по течению и терпят, терпят, терпят. «Живи быстро, умри молодым» — определённо, эта философия лучшая из всех когда-либо существовавших. Философия панков.

— Ты больная, Ника, — медленно выдохнула полненькая девушка с ярко окрашенными зелёными волосами. Её подведённые чёрной подводкой карие глаза с едва заметным страхом следили за тем, как я, стоя на подоконнике, одаривала столпившихся внизу друзей счастливой улыбкой. — Спокойно, Маша. Я — Дубровский! — процитировав знаменитое произведение Пушкина, которое каким-то чудом ещё помнила из давно пройденной школьной программы, я опёрлась одной рукой об оконную деревянную раму, а другой взболтала бутылку, на дне которой плескалась тёмная жидкость. Ребята одобрительно засвистели, и только Маша стояла неподвижно, явно напуганная моими действиями. Решив как-то приободрить подругу и показать, что я себя контролирую, я вытянула бутылку с вином перед собой и слегка наклонила голову набок, мило улыбнувшись. — Мах, хочешь? — рассмеялась я, опасно покачнувшись и выпустив из руки бутылку, в последствии громко разбившуюся в нескольких метрах от девушки. Подруга испуганно отпрыгнула назад и снова задрала голову вверх. — Совсем с ума сошла, Луговая! — взревела Маша, сжав губы в тонкую линию и напрягшись всем телом. — Сейчас студсовет нагрянет! Что делать будешь, а? — Приветствовать, конечно же. Студсовет без внимания оставлять нельзя, — с напускной серьёзностью произнесла я, вновь вытягивая руку, недавно держащую бутылку, и поздно вспоминая о том, что стеклянный сосуд давно разбился. Обратив мутный взгляд на свою ладонь, я стала шарить в карманах куртки, надеясь найти пачку сигарет и эффектно закурить перед моими зрителями, как внезапно ощутила, что падаю назад. Машка испуганно вскрикнула, и на секунду воцарилась тишина. Я медленно открыла глаза и обнаружила, что стою уже не на подоконнике, а на полу, навалившись на что-то всем телом. Это «что-то» явно не было в восторге от того, что я на него опираюсь, поэтому бесцеремонно оттолкнуло меня от себя, и я едва устояла на ногах. Медленно обернувшись и сфокусировав взгляд на однокурснике, я узнала в нём председателя небезызвестного студенческого совета — Владислава Соколова. — Ну здравствуйте, Владислав Сергеевич, — неуклюже поклонившись, произнесла я, украдкой поглядывая на парня. Лицо недавно упомянутого не отражало никаких эмоций, и я разочарованно вздохнула, выпрямившись. — А я тут Машке рассказывала, как сильно люблю студсовет, — нарочно громко сказала я, сразу же услышав снаружи дружный хохот друзей и широко улыбнувшись. Правая бровь председателя скептически выгнулась, а сам он небрежно засунул руки в карманы брюк, очевидно, теряя остатки терпения. — Вероника Луговая — студентка третьего курса экономического факультета. Сессии сдает благодаря финансовым средствам богатых родителей, рекордсмен в университете по дисциплинарным взысканиям и всё ещё не отчислена благодаря, опять же, финансовым средствам богатых родителей. Никаких знаний, никакого таланта. Из себя ничего не представляет, — с каждой брошенной фразой собеседника моё лицо бледнело и становилось жёстким, а в какой-то момент я даже угрожающе нахмурила брови, но он продолжал, — поэтому пытается выделиться из толпы дешёвыми способами. Например, нарушением правил внутреннего университетского распорядка. Про внешний вид, пожалуй, упоминать даже не буду, — кинув многозначительный взгляд на мои чёрные с синими концами волосы и рваную, закреплённую булавками, одежду, едко произнес он. — Денег много, но сама по себе — дешёвка, — заключил Соколов, а я почувствовала настолько сильную обиду, что даже не сумела придумать подходящей колкости, которой отпарировала бы его удар. — Приятно? — деловито поинтересовался он, слегка наклонившись вперёд, чтобы заглянуть мне в глаза и увидеть в них, видимо, вину и раскаяние. Расценив моё молчание за несогласие, он продолжил. — Вот и мне неприятно, когда меня на каждом собрании отчитывают за твои проделки. За голову пора браться, Луговая, пока не поздно.       Завершив свою достаточно неприятную речь, парень выпрямился, поправил галстук и развернулся, чтобы выйти из аудитории, как наткнулся на Машу, которая успела подняться на третий этаж и теперь с заметным волнением наблюдала за развернувшейся перед её глазами картиной. Сделав неуверенный шаг в сторону, она заглянула Соколову за спину и мгновенно побледнела, вовремя успев встать передо мной и однокурсником и не допустить драки. Если бы не Машка, ненавистный мне председатель совершенно точно получил бы в глаз, и теперь моя подруга удерживала меня за плечи, не давая возможности схватить Соколова за его дурацкий галстук. Поразительно, но лицо парня оставалось таким же холодным и непроницаемым, и это разозлило меня ещё сильнее. — Спокойно, Ника, — предостерегающе произнесла моя подруга, покосившись на уходящего однокурсника, которого я сверлила уничтожающим взглядом. Посмотрев на Машу, которая просила меня не делать глупостей, я вырвалась из её хватки, слегка покачнувшись, но за Соколовым не пошла. Подойдя к окну и посмотрев на ожидающую продолжения толпу студентов, я скривила губы в нелепой ухмылке, будто пытаясь показать им, что слова парня меня ничуть не задели. — Представление окончено, господа. Спасибо за внимание, — чётко проговорила я, с силой закрыв окно и услышав глухие разочарованные возгласы ребят.       Почему я так сильно расстроилась? Наверное, потому что алкоголь всегда делал меня излишне чувствительной и эмоциональной. Я привыкла к подобным выпадам, поэтому научилась их игнорировать. Мне уже стало плевать на то, как люди относятся к моему внешнему виду и к моим проступкам. Я просто делала то, что хотела. И мне было жаль тех, кто, подобно Соколову, не могли себе этого позволить. Вот только я не могла не признать, что в словах председателя звучали искорки правды. Я действительно была не способна заслужить уважение чем-либо, кроме показушных выходок. Но мне нравилось, когда на меня обращали внимание, когда люди восхищались моими сумасшедшими поступками, многие из которых совершить сами побоялись бы. Мне нравилось, когда меня уважали товарищи, разделяющие мои интересы и ценности. Чёрт возьми, пусть я и была пустоголовой идиоткой, но зато я чувствовала себя свободной! Меня не сковывали правила приличия, как того же Соколова. Мне не нужно носить этот дурацкий пиджак и галстук, который обвивал бы мою шею, словно змея, и душил бы. Но как бы я себя не позиционировала, чаще всего люди замечают во мне лишь избалованную дочку богатеньких родителей. И я начинаю замечать, что ничем не увлекаюсь, ничем не интересуюсь. Вот Машка обожает мотоциклы и экстремальную езду. А что нравится мне, кроме как драться, пить и вызывать у окружающих приступы недоумения и осуждения?       Возможно, если бы в детстве родители уделяли мне внимание, занимались моим воспитанием, а не поручали свои прямые обязанности очередной нанятой гувернантке, из меня и выросла бы примерная дочь, с радостью относящая себя к серой массе. Всё, что я помню из детства, это запреты и нравоучения, советы о том, как мне стоит жить. «Вероника, ты выучила все уроки?», «Вероника, тебе нельзя выходить из своей комнаты после девяти часов вечера», «Вероника, у тебя нет ни слуха, ни голоса. Ты никогда не сможешь стать певицей. Найди себе другое занятие» — постоянные указания стали спутниками всего моего детства, и, будучи ребёнком, я слепо следовала приказам. А потом, повзрослев и устав быть покорной, я начала отвечать на замечание едкой колкостью, на приказ — отказом и непослушанием. Специально, умышленно отвечала на любую мелочь протестом. В гувернанток летели посуда, стулья, подушки. Самая стойкая из них продержалась год. Весёлые были времена. Родители подумали, что моё поведение абсолютно нормально для подростка, что я просто переживаю тяжёлый переходный возраст. И тогда совершили самую страшную ошибку — они закрыли глаза на мои попытки привлечь их внимание плохим поведением. И когда я стала возвращаться домой под утро, грязная и пьяная, вот тогда они осознали крах выбранного ими метода. Но как-то повлиять на меня уже не могли и, наверное, теперь жалели об этом. У меня было всё, чего бы я ни пожелала, помимо родительской заботы и любви. Я выросла в одиночестве, и теперь до смерти его боялась. — Будь проклят этот Соколов, — сердито выдохнула я, подобрала валяющуюся на полу сумку и, оставив подругу позади, покинула аудиторию.       Маша нагнала меня у самого выхода из университета — так быстро я шла. Слова Соколова подействовали на меня, словно ледяная вода, отрезвляюще, и я уже не тянулась к совершению какого-либо очередного «подвига», наверняка образовавшего новое пятно на моей репутации в глазах дисциплинарного совета. Изредка спотыкаясь и сталкиваясь с деревьями, я продолжала решительно идти вперёд, пока Машка следовала за мной, боясь нарушить висящую над нами тишину. В нужные моменты дёргая меня за рукав и меняя направление, чтобы я с чем-либо не столкнулась, она, казалось, о чём-то рассуждала. Я недовольно отдёргивала руку, когда она пыталась помочь, гордо указывая на то, что сама могу контролировать своё пьяное тело. — Господи, что за молодёжь пошла, — услышала я осуждающий шёпот проходящей мимо бабушки, скромно выгуливающей собачку. Мы, привыкшие к подобным комментариям, успешно проигнорировали её бессмысленную реплику и прошли мимо. — Гвозди себе в уши повтыкали и думают, что красавицы, — с отвращением пробормотала сидящая на скамейке девушка, с помадой и зеркальцем в руках. Тут уже Машка остановилась, одарив незнакомку насмешливым взглядом. Выскочек она ненавидела. — Я тебе сейчас эту помаду в жопу засуну. Это не гвозди, а булавки. В твоём возрасте пора бы научиться и различать, — едко произнесла она, гордо отвернувшись, когда особа в изумлении приоткрыла рот и часто захлопала ресницами. Я же, пытаясь сфокусировать взгляд, брела дальше по дороге, замечая знакомую остановку и сворачивая направо. Моя спутница приостановилась и неловко почесала затылок. Я сразу заметила, что провожатая отстала, потому развернулась и удивлённо склонила голову набок. — Ты чего? — Да предки твои меня не впустят. Домой пойду, наверное, — пробубнила она себе под нос, и я, пошатываясь, направилась к ней. — Ты, Машка, всегда желанный гость для меня. А на предков забей. Их дома почти никогда не бывает, а на осуждения дворецкого тем более плевать, — положив обе руки на плечи девушки, серьёзно произнесла я. Подруга, казалось, готова была прослезиться. Она улыбнулась и часто закивала головой, давая понять, что готова зайти ко мне в гости. — Пошли, заценим новый винил, который мне Палка дал. — Палка, кстати, что-то про мотики и заброшку за городом говорил. Сегодня в одиннадцать вечера. Поедешь? — Поеду, — уверенно ответила я, отпустив плечи подруги и вновь направившись к дому. Девушка молча последовала за мной, сохраняя дистанцию между нами, но в любой момент готовясь подхватить моё пьяное тело.       Я ценила заботу Маши, но поблагодарить не могла. Я с детства не привыкла благодарить, только извиняться и научилась. Я просто старалась помогать ей так же, как и она мне, надеясь, что она всё понимает. За такого друга, как Машка, я старалась стоять горой, не позволяя мерзким однокурсникам издеваться над ней и оскорблять по поводу лишнего веса. Хотя в моей защите она особо и не нуждалась, я всё равно пыталась хоть что-то сделать для неё. С Машкой было всегда весело, с ней было хорошо. Она понимала меня без слов, знала, когда мне нужна её поддержка и когда мне необходимо побыть одной.

***

      Сегодня нам не повезло — моя мать была дома и, стоило нам с Машей преодолеть порог дома, как она тут же выскочила из гостиной к нам на встречу. Судя по её рассерженному виду и зажатой в руке телефонной трубке, я подоспела очень не вовремя. Скользнув по мне оценивающим взглядом и украдкой посмотрев на мою подругу, мама сдержанно кивнула Маше и теперь молча ожидала, когда я начну говорить. Мне же оставалось только догадываться о причине её плохого настроения, и я предположила, что, похоже, совсем недавно маме позвонили из университета. Интересно, за какой из всех проступков мне придётся отчитываться на этот раз? — Классно выглядишь, — пробормотала я, заметив, что мама одета в строгий брючный костюм чёрного цвета. Впрочем, она всегда выглядела презентабельно, но комплимент я решилась сделать только сейчас, чтобы хоть как-то нарушить это неловкое молчание. — Почему не предупредила, что Мария зайдет сегодня? — мама снова начала разговор с упрёка, строго глядя на меня поверх своих дорогих очков. Услышав это, зеленоволосая вздрогнула и поспешила извиниться. Я с негодованием посмотрела на свою мать. Машка, ни смотря ни на что, уважала моих родителей, и в данной ситуации не заслужила такого пренебрежение со стороны моей матери. — Пожалуй, я пойду, — пробормотала девушка, но я крепко схватила её за руку, прерывая все Машкины попытки покинуть дом. — Ты останешься, — чётко сказала я ей, при этом с вызовом глядя прямо в глаза родительницы. — В следующий раз, мамочка, я обязательно тебя предупрежу. Напишу сообщение, например, ведь до тебя обычно не дозвониться. Не уверена, что ты прочитаешь, но ты уж постарайся, — с гаденькой улыбочкой произнесла я, а затем решительно обошла мать и повела за собой растерянную Машу. — Мне звонили из университета, — тоном, заставившим меня остановиться, сказала мама. Я неосознанно сжала руку подруги крепче, явно выдавая своё волнение, но всё равно обернулась и удивлённо взглянула на рассерженную женщину. — Попросили оплатить отпуск ректора в Майами? — серьёзным тоном произнесла я, и мама с тяжёлым вздохом покачала головой, явно выказывая неодобрение моим поведением. — Всякому терпению рано или поздно приходит конец. Мы с отцом уже устали выгораживать тебя перед Анатолием Георгиевичем. Сегодня мне звонили из деканата и сообщили, что ты пришла в университет в неадекватном состоянии, — выплёвывая каждое слово в плохо скрываемом гневе, сообщила женщина, для убедительностью тряся телефонной трубкой. — Тебя дезинформировали, — с мягкой улыбкой произнесла я, не без удовольствия подмечая в глазах матери проскользнувшее облегчение. — В университет я пришла ещё трезвой.       Машка не сумела сдержать неловкого смешка, в то время как моя мать, которая, похоже, действительно надеялась на то, что я не посмела пить в университете, сейчас заметно дрожала от негодования и злости. Я с наслаждением наблюдала за её реакцией, пока она пыталась подобрать подходящие для нового нападения слова. После длительной паузы я уже решила, что мать ничего мне так и не сообщит, хотела наконец подняться в свою комнату, но у родительницы был припрятан ещё один козырь. — Я поговорила с Анатолием Георгиевичем, и мы пришли к решению, что так продолжаться больше не может. Университет даёт тебе последний шанс исправиться. Если ты ещё хоть что-нибудь выкинешь серьёзное, попадёшь на дисциплинарную комиссию и будешь отчислена!       Я обескураженно молчала, не веря в то, что моя мать действительно считает перспективу отчисления для меня угрозой, а затем от души засмеялась, пугая Машку и явно ещё сильнее раздражая маму. — В таком случае, я больше не буду, — сквозь слёзы пробормотала я, снова заливаясь смехом. — Я ещё не закончила, — сдержанно сообщила женщина, и я рассмеялась ещё громче. — Ничего себе, так это ещё не всё? — Чтобы не только не наносить вреда университету, но и приносить пользу, ты будешь помогать студенческому совету, — продолжала мама, и я окончательно убедилась в том, что она меня разыгрывает. — Ты знаешь, что случится, если тебя отчислят, — сурово произнесла она, и только теперь я обратила внимание на её слова. Сейчас последует угроза. — Дай угадаю, ты всё расскажешь Лизе? — холодным тоном осведомилась я, моментально растеряв все свои остатки веселья. Мама высокомерно улыбнулась. — Стерва, — прошипела я, резко срываясь с места и уверенно направляясь вверх по лестнице.       Машка залетела в комнату сразу за мной, тихонько закрывая дверь и с сочувствием глядя на то, как я в отчаянии кидаю подушку в окно и обессиленно падаю на кровать. Мать всегда знала, на что давить, но использовала эту манипуляцию только в том случае, если моё поведение преодолевало последние рамки её контроля. Если бы не эта угроза, я бы уже давно стала неуправляемой. Лиза была самым дорогим для меня человеком. Она работала в нашей семье гувернанткой, когда я ещё была маленькой, и души во мне не чаяла. У Лизы не было своих детей, она жила одна в маленькой, но уютной квартирке в центре города. Всю любовь и заботу я, в основном, получала от неё. Она заменила мне мать, и я страшно расстроилась, когда родители наняли новую гувернантку. Лиза заболела туберкулёзом и проходила долгий курс лечения, в конце концов победив болезнь, но порядком ослабев. Тогда я ненавидела всех своих последующих гувернанток и родителей за то, что они разлучили нас с Лизой, но с возрастом осознала отсутствие с их стороны вины. Лиза сильно постарела, но я продолжаю навещать её раз-два в неделю, и каждый раз она мне рада. Но она многого обо мне не знает и, надеюсь, никогда не узнает. Я не хочу рисковать здоровьем Лизы, потому стараюсь максимально оградить её от стресса, из-за чего сознательно ей лгу. Каждый раз, когда я собираюсь её навестить, я смываю свой повседневный яркий макияж, меняющий моё лицо до неузнаваемости; собираю волосы в тугой узел, чтобы спрятать синеву концов; надеваю приличную по меркам моей матери одежду. Лиза не знает, кем я являюсь на самом деле, насколько толстая оболочка, в которую я каждый день ради неё заворачиваюсь, и видит меня такой же весёлой и доброй девочкой, какой она меня воспитывала. Я уверена, что ей было бы тяжело узнать о моих нынешних принципах. Она бы не смогла меня понять.       Машка знала о Лизе, но никогда с ней лично не встречалась. Она так же была в курсе моих манипуляций со внешностью и сразу поняла, что эта старая женщина действительно многое для меня значит. Поэтому подруга тихо села рядом и стала успокаивающе гладить меня по волосам. — Нам не стоит идти сегодня вечером на тусу, — медленно произнесла Маша, убрав руку с моей головы, потому что я неожиданно резко дёрнулась и села на кровати. Всё ещё подвластная злости, я посмотрела на подругу и чётко произнесла: — Мы пойдем. — А как же угроза твоей мамы? — растерянно пролепетала девушка, которая была более, чем уверена, что теперь я откажусь от устроенного Палкой «кипиша». Через несколько минут раздался звук заведённого двигателя. — Она не узнает. Её снова вызвали, как видишь, — отодвинув занавеску, кивнула я на покидающую внутренний двор машину. Машка чуть привстала, посмотрела в окно и тяжело вздохнула. — Уверена, что ничего не случится? — в последний раз попыталась отговорить меня подруга, но я только пожала плечами и спокойно улыбнулась. — Она сказала, что расскажет Лизе только в случае моего отчисления из универа, — пробормотала я, снова бросив настороженный взгляд на окно. Машка внезапно посмотрела на меня так, словно вспомнила о чём-то очень важном. — Тебе ведь теперь придётся на совет работать, — растворяясь в глупой улыбке, сказала девушка, и я с остервенением ударила себя по лбу, совершенно забыв об этом. Перспектива выполнять поручения Соколова окончательно испортила моё настроение, а вот Машка, казалось, теперь вовсю веселилась. — Он сто пудов тебе скажет одеваться, как ботан. «В университете, как и в других образовательных учреждениях, следует соблюдать деловой внешний вид», — с напускной серьёзностью процитировала председателя девушка, еле сдерживая смех. Мне было совершенно не смешно, и я с мрачным видом представляла себе насмешку в лицах своих старых друзей, когда они меня увидят. С репутацией главной бунтовщицы университета придётся попрощаться.

***

      Мы с Машкой с радостным предвкушением бежали в сторону мерцающих огоньков. Вечеринки с мотоциклистами Палка традиционно устраивал за городом, рядом с заброшенным пятиэтажным зданием, ранее носившим гордое наименование «Стеклотарный завод №2». Сокращённо наша компания называла это место «Стеколкой» — там проходили наши встречи и тусовки, а чуть дальше, за зданием, отчаянные гонщики проводили состязания. Мотоциклисты нашего города, не представляющие своей жизни без риска, неплохо ладили и с панками, потому мы часто приходили на вечеринки, концерты и сходки вместе. Признаю, что иногда завидовала смелости этих ребят, а мотоциклов и вовсе боялась, в отличие от Машки, которая просто обожала экстремальную езду. Вообще в нашем городе достаточно много неформалов, и среди них официально можно выделить панков, металлистов, хиппи, мотоциклистов и рэперов. Совместные сходки проходят только у нас с гонщиками, так как нас объединяют экстрим, желание ощутить себя свободными и, конечно, любовь к спиртному.       Заметив проезжающего по трассе мотоциклиста, подруга сложила ладони перед собой, и в её глазах появился знакомый лихорадочный блеск. Я не одобряла пристрастия Машки, откровенно боялась за подругу всякий раз, когда она садилась на мотоцикл, но уже потеряла всякую надежду убедить девушку завязать с ездой. Своему хобби Машка дала клятву верности и нарушать её явно не собиралась.       На вечеринке, как и всегда, было слишком шумно: играла громкая музыка, сливающаяся с сумасшедшими криками; оглушительно ревели моторы мотоциклов. Я немного поёжилась, заметив направляющегося к нам Палку с крепко зажатой в руке бутылкой виски. Машка тут же кинулась к другу, бесцеремонно отобрала алкоголь и сделала большой глоток. Палка, рассчитывающий минимум на дружеские объятия, только посмеялся над прыткостью подруги и отобрал бутылку обратно. — Пьёшь, как не в себя, мегера. Тебе ещё гонщикам нос утирать, — уворачиваясь от нового выпада девушки, прокомментировал Палка, поднимая бутылку над собой и вынуждая Машку отступить. — Ой, да пошёл ты, — грубо бросила девушка, в голову которой уже успел ударить крепкий виски. Если Машка напьётся — беги. От её доброго и чистосердечного характера ничего не остаётся, а сама она превращается в злобную гарпию, готовую завестись по любому поводу. Палка об этом, конечно же, знал, а потому нисколечко не обиделся, провожая удаляющуюся девушку насмешливым взглядом. Палка вообще был забавным парнем и, на удивление, очень добрым. По отношению к «своим», по крайней мере.       Стоило Палке протянуть бутылку мне, как я тут же отрицательно покачала головой. — Сегодня с меня хватит, — вздохнула я, от одного только вида алкоголя ощущая подкатывающую тошноту. Недовольная безрассудством Машки, я резко потеряла интерес к происходящему, не в силах веселиться из-за беспокойства о подруге, которая в данный момент с любовью поглаживала руль одолженного ей мотоцикла. — А, видал, что ты в универе сегодня учудила, — у Палки за спиной появился Шурик, его младший брат. Он часто тусовался вместе с нами, но панком не являлся. Этот парниша был действительно талантливым информатором и сплетником. Своему успеху и репутацией я обязана именно ему, а он-то и не в курсе. Главное, чтобы Шурик стал свидетелем безрассудных поступков, а дальше он уже сам всем о них расскажет. — Залезла пьяная на подоконник пятого этажа. Ты крутая, Бренди, но сегодня явно переборщила. — Живи быстро, умри молодым, — произнёс Палка с ухмылкой, и Шурик поддержал его заливистым смехом. Радостную атмосферу внезапно нарушил пронзительный вой сирены, и лица парней одновременно побледнели. — Менты едут! — заорал кто-то в толпе. Некоторые в панике побросали выпивку и ринулись наутёк, но многие только обрадовались возможности посудачить с полицейскими. Гонщики возликовали, готовясь посостязаться с блюстителями закона в скорости, а Палка и ещё несколько панков побежали в здание, намереваясь залезть на второй этаж и поплевать в ментов оттуда. Машка тоже не растерялась и уже через несколько минут подъехала ко мне на мотоцикле, явно намереваясь увести меня вместе с собой в безопасное место. Но я так просто не сдавалась и залезать на байк не собиралась. — Совсем дурная, что ли? Садись, немедленно! — вскипела подруга, которую сильно нервировали подходящие к нам полицейские. Я опасливо оглянулась, судорожно сглотнула и отступила назад. — Не могу, Машка, страшно. Едь сама, а меня предки отмажут, не бойся, — уверенно произнесла я, умоляюще глядя на замершую в нерешительности подругу. — Ну и идиотка же ты, Ника, — сплюнув на землю, рассерженно проговорила девушка и, вновь заведя двигатель, оттолкнулась от земли, оставляя меня одну с подоспевшими полицейскими.

***

— Ещё раз спрашиваю, что вы делали на заброшенном заводе? Откуда берёте наркотики?! — крикнул полковник полиции Стариков, получая в ответ равнодушный взгляд и неопределённое пожимание плечами. — Да бухали мы и катались, только и всего, — в который раз произнесла я и откинулась на стуле, давая понять, что происходящее меня совершенно не интересует.       Полковник рассерженно встал с места и бросил ручку на стол, а я в десятый раз принялась рассматривать кабинет с заинтересованным видом. Я впервые была в отделении полиции: обычно при штурме мне везло, и я успевала улизнуть от надоедливых полицейских. На этот раз из-за того, что охранники порядка появились неожиданно, да ещё и я не успела до конца отойти от выпитой ранее бутылки вина, отреагировала очень поздно и попалась. Звонок матери был сделан ещё полчаса назад, но она на него не ответила, так что мне лишь оставалось надеяться на то, что родительница рано или поздно заметит мой пропущенный вызов. Перспектива отсиживаться в обезьяннике совсем не казалась мне привлекательной, так ещё и этот упёртый полковник, очевидно, решил через меня разузнать о самой масштабной банде неформалов в городе и о том, откуда она берёт наркотики.       Полковник Стариков, вопреки своей кричащей фамилии, был достаточно молод, а оттого и вспыльчив. Он нервно ходил по кабинету, засунув руки в карманы брюк, и кидал на меня косые взгляды. Я против воли улыбнулась, наблюдая за суетливым полицейским, и обратила взгляд на его стол, забитый ручками и ворохом бумаг. — Да вы патриот, — кивнула я на фотографию товарища Ельцина, заботливо помещённую в рамочку и поставленную на единственный чистый участок стола. Стариков решительно подошёл к двери и позвал своего сослуживца. — В обезьянник её, — скомандовал полковник, и в кабинет зашёл грузный мужчинка с крайне неприятным взглядом, который грубо схватил меня под локоть и потащил в камеру. Я, возмущённая таким неуважительным отношением, активно пыталась вырваться, но очень быстро поняла, что из-за внушительных габаритов мужчины мне сделать этого не удастся.       Через несколько минут я уже скромно сидела на лавочке, притянув колени к груди, и терпела оценивающие взгляды сокамерниц. Одна из них, при этом, как-то загадочно улыбалась, и если другие девушки довольно быстро потеряли ко мне всякий интерес, то она долго не сводила с меня до неприличия пристального взгляда. Я поёжилась и отвернулась, надеясь разорвать с девушкой зрительный контакт как можно скорее, но это послужило ей лишь сигналом к наступлению, и вскоре незнакомка уже сидела напротив меня на корточках и насмешливо ухмылялась. — Эй, Мальвинка, за что тебя запрягли? — бесцеремонно спросила она. — А тебя? — с вызовом бросила я, на сей раз посмотрев девушке прямо в глаза и намереваясь заставить её отвести взгляд первой. Это произошло довольно быстро, так как она покачала головой и отчего-то рассмеялась. — За драку, — коротко ответила она, совсем не рассердившись на проявленную мною дерзость. Её честный ответ меня насторожил, но вместе с тем из-за её реакции на мой вопрос я невольно смягчилась и незаметно для себя расслабилась. — За тусу, — фыркнула я, всё ещё не признающая наличия какой-либо вины со своей стороны. — Я тебя знаю, — серьёзно произнесла сокамерница, и от её веселого настроения не осталось и следа. — Поставляешь колёса своим друзьям-торчкам. — Какого чёрта? — от неожиданности выругалась я и сразу опасливо оглянулась, надеясь, что полицейские не слышали последнюю фразу девушки. Теперь уже я снова напряглась и приняла достаточно угрожающий вид, слегка нагнувшись к нахалке вперёд и прищурившись. — Я ничего не поставляю, — тихо, но чётко произнесла я. Собеседница лишь закатила глаза и поднялась. — Ну конечно. Твоя реакция говорит об обратном, — самодовольно ухмыльнулась она, окончательно меня разозлив и вынудив подняться с лавки. Остальные девушки заметили нагнетание атмосферы и прекратили разговаривать, обратив любопытные и насмешливые взгляды в нашу сторону. Я тяжело засопела, предпринимая последнюю попытку успокоиться и не наброситься на эту чокнутую задиру. Она же смотрела на меня совершенно спокойно и будто ждала, когда же я начну драку первой. Но даже если бы я действительно сорвалась, то через несколько минут нас бы разняли полицейские, один из которых как раз открывал дверь решётки и звал меня по имени.       Я решительно обошла незнакомку и вышла из камеры, сразу услышав вслед недовольные ворчания преступниц, которые явно завидовали мне и тоже хотели выйти на свободу. В коридоре меня уже ждала поразительно спокойная мать, что сразу меня насторожило. Она жестом приказала мне идти за ней и отправилась по направлению к выходу из участка. Я решительно последовала за ней, и вскоре мы обе стояли на улице друг напротив друга. Мать молчала, и мне было довольно непривычно находиться с ней в ночной тишине. Она явно думала о чём-то, скрестив руки на груди, а затем замахнулась и с силой ударила меня по щеке, которую тут же обожгло ощутимой болью. Я явно не была готова к тому, что мать поднимет на меня руки — она впервые это сделала. И даже мой слегка обидчивый взгляд не смог смягчить её тона: — Это была последняя капля. — Я не нарушила свою часть договора, — нахмурившись, сообщила я на случай, если мать вновь начнёт угрожать мне Лизой. — Я даю тебе последний шанс, Вероника. Шутки кончились.