Хлеб и зрелища

К селу приближалась странная процессия, состоявшая из щуплого мужичка и пожилого мерина, тащившего за собой огромную клетку на колесах, скованную из толстых железных прутьев. Бабы с мужиками, кидавшие в поле сено, замирали, недоуменно переглядывались, пожимали плечами и молча возвращались к работе. В селе собиралась ярмарка, как раз на следующий, недельный день, видать, из бродячих знахарь или заклинатель какой собирался немного подзаработать. Клетка, правда, выглядела очень подозрительно, но бродячий люд изначально народ странный, может, и интересное что покажет, решили сельские каждый для себя и вернулись к сену. Мужик, подойдя вплотную к стене, которой село было обнесено, огляделся; заметив мальчишек, поманил их к себе. — Староста где у вас обитает? — спросил он, многозначительным жестом положив руку на пояс. Мальчишки приблизились к нему. — Провести, дяденька? — предложил самый отчаянный, корчмарев пасынок, в таких жестах разбиравшийся куда лучше остальных. Мужичок согласно кивнул: — Провести. А и за псом присмотреть надо. Мальчишки переглянулись. Корчмарев пасынок был шустер, но смел только за спинами других. Он и толкнул своего верного, но куда более глупого друга к клетке. Тот — споткнулся, почти растянулся прямо перед огромным колесом, но удержался и осторожно заглянул в клетку. Из нее не менее осторожно выглянул пес, злобно зыркнул желтыми глазами на мужичка и упреждающе оскалил зубы. Мальчишка отступил на шаг и оглянулся на корчмарева пасынка: мол, что делать-то? Тот потеребил затылок. — Инька останется, я вас к старосте отведу. Монету ему и монету мне. Мужичок сложил руки на груди. — Друг твой за монету чтобы мерину сена с водой принес, а ты свою тоже отработать должен будешь. — Годится, — решительно кивнул корчмарев пасынок. — Деньги вперед. Мужичок радостно улыбнулся: мальчонка не промах, с ним торговать должно хорошо получиться. Так и вышло: через четверть часа ожесточенных торгов Ханька тащил мужичка к старосте, а по дороге вываливал на его голову всю мало-мальски ценную информацию. Ярмарка как раз собирается крупная, должны люди из дальних городов прибыть, торговые и так, наемные, налог за право на ней выставляться не так чтобы высокий, но вполне умеренный, потому как староста с него как раз уездному главе много отстегивает, а остальное на благоустройства. Штатных волшбарей что в селе нет, что в соседних, а только в уезде двое, и свои пара людей в травах сведущи. И охотники за нечистью ежели бывают, так только заезжие, потому что, хвала нынешнему властителю, им не на что охотиться, но странствуют иногда, но больше несолоно хлебавши уходят. У приметного, двухэтажного дома он остановился, перевел дух, залихватски высморкался и заорал: — Дядько Верний! Дядько Верний! Тут один на ярмарку пришел! Выставляться хочет! Из окна второго этажа выглянула широкая бородатая морда, рявкнула на Ханьку и буркнула, что сейчас выйдет. Тот развернулся к мужичку и требовательно уставился на него, мол, монету гони. А получив ее, не спешил убираться, больно хотел знать, что за мужик такой. Сельский староста степенно спустился с крыльца, свысока посмотрел на Ханьку и перевел надменный взгляд на мужичка. Тот склонился в почтительном поклоне, выпрямился и зачастил: желает, значит, развлечь почтенное население чудом диковинным, которого по всей стране осталось мало-много, не больше трех экземпляров, и из тех два в столичной академии. Брать будет по трети гроша за просмотр, готов отдать налог в полном соответствии с представлениями господина старосты, а также сделать подарок ему лично, потому как нисколько не сомневается в его честности и душевном благородстве. Староста поднял руку, прерывая поток слов: — Что за чудо? — Позволю сохранить это в секрете, чтобы, так сказать, сделать представление интересней. — Он со здоровущей клеткой прибыл! — тут же встрял Ханька. — Толстенной, во-о-от такой! Он сжал руку в локте и ухватился за предплечье. Староста подозрительно посмотрел на мужичка, тот честнейшими глазами посмотрел на него и с готовностью ответил: — Во обеспечение полной безопасности населения. Староста кивнул ему, веля следовать за собой, сам пошел в дом. Мужичок посеменил за ним. Ханька рванулся было туда же, но дверь захлопнулась перед его носом, попытался повиснуть на подоконнике, но ему на голову без промедления вылили ковш холодной воды. Он взвыл от обиды и понесся к клетке. Мерин уже был напоен и мерно жевал сено, Инька стоял в полудюжине шагов от клетки и смотрел, открыв рот, на пса, поднявшегося, ощетинившегося, скалившего зубы и утробно рычавшего. — И что тут за тайна? — вознегодовал Ханька. — Плешивую шавку показывать собирается?! Пес повернулся к нему и зарычал глуше и — опаснее, а затем бросился на прутья. Повозка — добротная, основательная, с увесистыми колесами, закачалась от удара, пес отскочил на другую сторону клетки, чтобы уравновесить ее, и клацнул зубами, злорадно глядя на мальчишек. Инька попятился, Ханька отполз за него. — Этой тварюге воды дал? Тогда нечего тут делать, и вообще, может, он бешеный, — прошептал он. Пес неторопливо поскрежетал зубами. Казалось, он нагло ухмыляется. Мужичок вернулся к клетке только на закате, деловито поставил ведро с водой и плошку с мясом в клетку, сам принялся за свою похлебку, усевшись прямо на землю. Сельский люд проходил мимо, косясь на них, перешептываясь, что пес больно странный, как будто разумный. И, словно понимая, что речь ведут о нем, пес неторопливо прихватывал зубами прутья клетки, со скрежетом точил о них зубы и насмешливо глядел на людей глазами, тускло светившимися в сумерках. А одной бабе, сочной двадцатитрехлетней красавице, даже подмигнул — она взвизгнула и подпрыгнула от неожиданности, опрометью бросилась прочь, а потом одумалась: ну показалось ведь, не может быть такого, на самом деле! Она оглянулась: пес смотрел на нее и удовлетворенно скалился. Надо ли говорить, что о странном мужичке и его псе судачили до глубокой ночи, а поутру, когда торговцы, лицедеи и прочая шваль, и он в их числе, выставили свои повозки на головном месте, на него смотрели, кто открыто, кто исподишка, но, почитай, все, его обходили по широкой дуге и перешептывались при этом очень усердно. Мужичок, правда, и сам постарался оттянуть повозку чутка на отшиб. Кто любопытствовал, тем пояснял: во избежание, чтобы ежели что, зверюга ничего не натворил. Над его самоуверенностью потешались: пес, прямо сказать, был не самым крупным и откормленным, все утро мирно лежал на полу клетки, только взрыкивал, когда ее качало слишком сильно. Потом, правда, когда солнце встало, а в село прибыл народ из соседних деревень, а также кое-какие дельцы даже из уездного города, вокруг повозки начали собираться зеваки. Мужичок охотно объяснял, что ближе к полудню покажет, что такого особенного в этом псе, а пока можно посмотреть поближе, но не очень близко, потому что зверь свиреп и непредсказуем. Затем он начал деловито обходить клетку, делать пассы руками и бубнить себе под нос заклинания. Торговцы косились на него, но упрямо занимались своими делами; бродячие знахари да охотники, бесцельно бродившие по площади в надежде на подряд, задерживались и негромко переговаривались, предполагая, что это могло быть. Один мрачно смотрел на пассы мужичка и не удержался, выкрикнул: — Да ты щеколду-то получше зачаровывай, трухлявая твоя башка! Мужичок аж подпрыгнул на месте: — Не тебе мне указывать, пасюк плешивый! — Да я тебе сейчас башку проломлю! — взвился охотник и рванулся было к нему, но мужичок предусмотрительно заскочил за клетку, в которой уже яростно рычал пес. Охотника удержали двое своих же, уговаривая, что не стоит этот плюгавый усилий, и вообще. Охотник негодовал, что если он обновляет ограждающие заклинания на клетке, так и должен делать их по науке, а не так, что оберег от волколаков накладывается на оберег от летучего змея. Мужичок огрызался, но, судя по одобрительным кивкам других, продолжил посовестливей. Чем ближе к полудню, тем дёрганее становился мужичок, тем больше сжимался в комок пес. Народ толпился, мужичок не успевал собирать медяки, шикать на особенно любопытных и требовать, чтобы все-таки не переходили за черту, которую он вывел прямо на земле. Тот же охотник внимательно следил за тем, как он зачаровывает ее, и не скупился в выражениях: мужичок-де криворукий, безмозглый, ни одной магической формулы правильно выговорить не может, куда там ее применить. — Ты с волколаком таким же манером справляешься? И как он у тебя в этой обманной форме столько времени сидит-то? — спрашивал он, уперев руки в бока и с самодовольной рожей оглядываясь на окружающих. — А вот сидит, не чета твоей добыче, видать, так и осталась в лесу, тебя только оттуда выгнала, — огрызался мужичок. — Да она у меня вся вот! — охотник потрясал жетонами на груди, хватал за грудь то одного селянина, то другого. — В южных землях нечисти не осталось, почитай, я ее всю вывел, теперь на север иду, и все впустую, где ни остановишься, там уже наш брат побывал, всех истребил. Вот, за каждую добычу по жетону от городского главы: это за виверну, это за василиска, и еще один, и еще. Затем он развернулся к клетке: — А повезет, еще и за волколака жетон получу. Пес, давно отползший в дальний угол, утробно рычал, пряча морду под лапами. Мужичок наконец откашлялся, вскочил на оглоблю и заорал: — Почтенные дамы и господа! Имею честь предложить вашему вниманию уникальный экспонат и замечательную фигуру магии и чародейства! Сей экспонат — редчайшая единица, по всему нашему благородному государству существует еще два таких, которые находятся к облегчению населения и собственному достатку в строго предназначенных для этого местах, а именно в башнях Академии чародейства и волхвования. Итак, последний волколак на наших землях! Прошу вас! Он простер руку в сторону клетки, но пес уже успел развернуться к нему задницей и только взмахнул хвостом. В толпе раздались смешки, и даже охотник, больше всех возмущавшийся беспечностью мужика, веселился. — Эй ты, шарлатан! — выкрикнул он. — До полнолуния еще четыре дня, если господин староста позволит, можешь подождать прямо здесь, авось кто-то из зевак в полночь сюда и припрется, чтобы увидеть, как он перекидывается. Мужик откашлялся снова, хрустнул костяшками пальцев и начал творить волшбу. Необычную, непохожую на то, что делал только что, неприятную, угрожающую. Клетка засветилась голубым, пес в ней уцепился когтями за доски пола, выгнулся, заскулил, зарычал, завопил — и начал увеличиваться в размерах. Он выл, изгибался, в его теле похрустывали кости, народ, отхлынувший было в испуге назад, снова подался вперед, смотрел, открыв рты, как из шавки в локоть высотой вырастает огромный полузверь, которому мало клетки. Когда волколак, трясшийся от боли, мокрый от пота, оскалившийся огромной пастью, поднялся на задние лапы-ноги, его голова уперлась в верхние прутья клетки. Мужичок отбежал на сажень от него и вскинул руку с зажатой в ней гривной. Волколак отчаянно взвыл и ударил кулаками о стену. — До…бе…русь! Гор…ло выдеру! — рычал он. — Назад! — грозился мужичок. — Бойся оборотной монеты! Волколак со всей силы ударился о клетку, и повозка зашаталась. Он ударялся вновь и вновь, повозка раскачивалась, он повторял: «доберусь, вырву горло», начал метаться по клетке, и — от одного отчаянного удара щеколда слетела с двери, и волколак выскочил из клетки на свободу. Народ бросился врассыпную, охотник — не последний дурак, чай — заскочил за угол ближайшего дома, сорвал заплечный мешок и арбалет, начал его взводить. На площади поднялся переполох, волколак метался, в него швыряли чем ни попадя, он уворачивался, огрызался, затем, когда рядом с ним просвистел арбалетный болт, бросился по дороге прочь к выходу из села. Мужичок стоял с перекошенным лицом, разводя руками, повторяя: — Как это? И что теперь? Это же… убежал! Ай-ай, что делать? — Допрыгался? — заорал на него охотник. — Говорил же, щеколду зачаровывай! — Песья твоя душонка! — закричал на него в ответ мужичок, кривясь и гримасничая, словно с трудом сдерживал слезы. — Да мы с ним полстраны исколесили, все в порядке ведь было! Какого лешего ты, гнилой твой ливер, у нас перед носом твоими побрякушками тряс? Испугал его, как есть испугал! — Так какого же ты лешего как последний дурак ворожил вокруг него? Ни контура, как след, ни защиты, ни успокоительных чар! Вот и получай свое! Мужичок плюнул в сердцах, открыл кошель на поясе, достал амулет покрупнее и переломал его. Он, клетка и мерин засветились и через три удара сердца исчезли. Охотник даже присвистнул: — Ну ты гляди, переместитель даже имеет. Рядом с ним скорбной фигурой застыл староста. — Это что же получается, господин охотник, у нас в лесах бродит вольный волколак? — трагично спросил он. Охотник сложил на груди руки и повернулся к нему. — И я даже сказал бы, очень голодный. Такой переворот, он очень много сил забирает. Дичь в лесах есть? Староста судорожно закашлялся. Охотник цыкнул. — Плохо. Стада на выпасе? Староста закашлялся, на сей раз негодующе. Охотник потеребил бороду. — Могу предложить свои услуги. Имею опыт личный, так сказать, а также в королевских егерских ротах. — Мое село бедное, господин охотник, — чуть не плача, запричитал староста, — нам еще уездные налоги отдавать, и ярмарочные… и покосные, и торговые, и… — Семнадцать золотых и обед сейчас и когда я с добычей приду, — перебил его охотник. — Четырнадцать, обед сейчас и баня с завтраком, когда с добычей придешь, — деловито предложил староста. Сошлись на пятнадцати с половиной, обеде в дорогу и бане с завтраком по прибытии. Волколака, который, по клятвенному заверению охотника, к тому времени наверняка вернется в свою песью форму, можно будет попросту навязать на зачарованную веревку. Ее он продемонстрировал старосте, и тот, осмотрев ее круглыми глазами и благоговейно ткнув в нее пальцем, согласно кивнул. Охотник пообедал и отправился выполнять задание. Его не было двое суток, но утром третьего дня он вернулся, таща за собой на той веревке отчаянно сопротивлявшегося пса, еще сильнее отощавшего и припадающего на переднюю лапу. — Я его с собой заберу, — мрачно сказал он. — Дайте ему пожрать, что ли. Корчмарь переглянулся с женой и шмыгнул носом. Жена исчезла в корчме, и охотник проводил ее недоуменным взглядом. Корчмарь, здоровенный мужик поперек себя шире, скрестил на груди огромные ручищи. — Псам в корчму хода нет. А одно это животное на улице оставлять не советую, не обессудь. — Мы договаривались о завтраке, — процедил охотник. Пес вздохнул и лег на землю у его ноги. Через пять минут к корчме подбежал громко пыхтящий староста, за ним — жадно стрелявший глазами Ханька. Охотник негодующе плюнул на землю. Через полчаса он шел к выходу, неся мешок с завтраком. Пес, по-прежнему хромавший, но куда более жизнерадостный, семенил рядом. Через две версты охотник снял с него веревку. Пес яростно затряс головой, передернул плечами, засветился зеленоватым светом и встал, уже волколаком. А встав, первым делом отвесил охотнику затрещину. — Эй, ты, песья кровь! — рявкнул на него охотник, потирая ушибленное место. — На кой-хрен эту дрянь твоими заморочками снабжать было? Жжет же, падаль! — зарычал в ответ волколак. — А если бы они кого в свидетели позвали? Как бы я объяснял, что веревка простая, не зачарованная? Волколак в ответ только клацнул зубами, выхватил у него мешок с завтраком и жадно вгрызся в круг колбасы. — Мне оставь, — мрачно сказал охотник, оглядываясь. — Он здесь круг вроде оставил. Волколак, уже проглотивший колбасу, шел к дереву, отмеченному приметным только ему знаком, достал из дупла котомку с одеждой для него и амулетом переноса. Охотник мерно жевал хлеб, волколак натягивал штаны и рубашку, затем расчищал круг. Выпрямившись, мотнул головой, подзывая охотника. Тот встал рядом с ним, покосился в сторону села, сморщился и вздохнул. — Начинай давай, — велел он. Волколак закатил глаза и легонько ущипнул его. — Не хами, — буркнул он. Круг засветился вокруг них. Через мгновение они были на берегу моря. На повозку была наброшена парусина, мерин пасся неподалеку. На их появление он отреагировал, приветственно заржав и взмахнув хвостом, затем продолжил пастись. Мужичок-колдун сидел у костра, рядом с ним — два кувшина с пивом. — Ну? — спросил он. — Пятнадцать с небольшим, — доложил охотник. — Тринадцать, — сообщил мужичок. Волколак схватил кувшин и начал жадно пить. Вытерев рот, повернулся к ним: — Может, пора уже домой? — жалобно спросил он. — Надоело до смерти, потом ни шерсть не расчесать, ни от запора неделю не избавиться. — Микстуры жри, блохастый. Когда я говорю, а не когда твоя правая пятка заноет, — рявкнул на него мужичок. — Да жру я, — обиженно буркнул волколак, усаживаясь рядом. Охотник развернул карту и поставил на ней крестик. Почесав карандашом нос и ткнув в одну точку на ней, он сказал: — Можно сюда заявиться. — Можно, — протянул волколак, вытягиваясь на спине. — Только давай мы тебя в клетке повезем. Охотник и колдун переглянулись. — Или тебя? — задумчиво спросил охотник. — Помнишь, как в Вершаково? Колдун ухмыльнулся и пожал плечами: — Отчего нет?