Тая

      Тая когда-нибудь научится быть взрослой, правда. Она себе обещает. Раз в пятый уже, наверное. Обещает и чуть не захлебывается собственной блевотиной на очередной вписке. Где за двадцать плюс только ей и вообще никто не знает какого хуя она там забыла.       Тая не живет. Никогда не жила, в общем-то. Но и не задыхается. Как можно задыхаться, когда не дышишь вовсе?       Тае двадцать три. Что символично, порезов на руках столько же. Красивые татуировки — всё, как и у модных девочек, аккуратно и с блядскими цветочками, расплывающимися от запястья вверх.       Тае двадцать три и она умерла. Каждый раз, в общем-то умирает, стоит Диме вновь объявиться и сделать вид, будто ничего и не было.       Будто не таскал ромашки в квартиру номер «123», будто не давал хуевых советов. Будто не вытрахивал всю дурь на икеевском диване. Будто не любил.       Правда ведь не любил.       А Тая вены не из-за него резала.       Правда ведь не из-за него.       Дура.       Потухшие темно-зеленые смотрят отрешённо, будто так и надо; будто так всегда было.       Тая обрезает волосы в совершенно отвратительное каре и думает, что жизнь будет лучше. Последняя стадия женского идиотизма — край бессмысленности.       Руки трясутся не только по утрам с похмелья, а всегда. На сердце шрамов в разы больше и они кровоточат, позволяя боли расползается по организму, как самый быстрый яд. Кровь густая, вязкая. Липкая и отдает металлом. Тае нравится кровь. У неё с ней отдельная история любви. Почти как в противных женских романах.       У Ларина новая девушка. Новая жизнь и карта памяти в голове полностью отформатирована. Ему почти тридцать, а ебать баб, которые с регулярностью раз в полгода валяются без сознания в луже собственной крови — никак не возбуждает. Даже такого больного ублюдка, как он.       От той Таи, что любила ромашки ни осталось и следа. Подоконник давно перестал был качелями, а квартира номер «123» навсегда забыта.       На Достоевской он оглядывается в два раза чаще и больше никогда н и к о г д а не пропускает поезда. Аллегории посланы нахуй и совсем не больно.       У Таи нет никого и её надежды — расплющенный на лобовом стекле случайный жук. Тая сама по себе выглядит, как одна огромная ошибка природы. Масс-маркет не сбывшихся надежд. Океан испорченных биоматериалов.       Тая сломанная, грязная, неправильная. Ненужная. Даже родители устали бороться. Тая больше не плачет и не задыхается. Не ходит к психотерапевту и не думает о будущем. Выкуривает пачку парламента в день и думает, что никогда не избавится от вируса, ласково именуемого «Ларин». Есть один способ, и Тае он нравится.       Тая правда обещает быть взрослой. Пытается. Покупает хорошую одежду и устраивается на работу. Перестает ходить на вписки со школьниками и начинает новую жизнь. Тая не может не думать о нём, когда каждая улица пропитана Ими.       Тае двадцать три и она умерла.       Двадцать девятого ноября. В его день рождения. Символично разваливавшись посреди родительской квартиры, так кстати оставленной на выходные.       Забавно так получилось полить цветочки и покормить кота. Последний, кстати, больше всех оценил.       Они встретились как и тогда, только Достоевская была позади, как в прошлой жизни. В этот раз им хватило лишь взгляда. Ларину — пустого грязно-зеленого. Тайке — любимого безучастного.       Тае, в общем-то, было плевать на него, в её сломанной черепной коробке давно не было места любви (которую она так заботливо придумала когда-то). В ней вообще ничего не было. Пустая девочка. Пустые надежды. Пустые вены. Всё правильно.       Ларин же наигрался ещё тогда, когда утром сбежал из собственной квартиры, совсем не понимая какого хуя творит. Ему никогда не были интересны сломанные девочки. Ему нравилось ломать.       Он придумал себе Тайку. Придумал ромашки. Придумал, будто он может больше, чем просто говорить без умолку. Ларин облажался, но продолжал жить.       Его превосходством всегда была жизнь.       Его ошибкой всегда была она, — странная девочка, собравшая в себе все его пороки.       Тае было двадцать три. Ей было не больно. Разве лишь чуть-чуть, вглядываясь в светло-серые глаза посреди вагона метро. Она всегда ненавидела подземку.       Тае было двадцать три.       Дима услышал то, что должен был ещё две осени назад.       «Не довезли...» — холодным голосом в трубке, после трёх минут ожидания. Ту самую белокурую девочку из «123». Н е д о в е з л и. Ему больше некому дарить ромашки. Не довезли. Ларин живет. Тая больше не задыхается.       Тае было двадцать три.

Она воспользовалась лучшим советом в жизни.