Тая

      Тая больше не плачет и не кричит по ночам. Ей лучше. Она дышит. Медленно, тяжело, но основательно. Тая больше не задыхается.       На руках пятнадцать порезов вдоль и три крест-накрест. Ровно столько, чтобы возненавидеть вязкую кровь и походы к врачам.       Павел Егорович, ее психиатр – не так и плох. Тая бы сказала очень даже не плох, но и этого удовольствия ее лишили. После очередного срыва, родители решили, что "лечение зашло в тупик, стоит задуматься о диспансере". Павел Егорович был последним, кто предал. Пара подписанных бумажек (а может и не пара, российская бюрократия, мать ее) и в копилку странностей и прайс-листа для издевательств над Таей, прилетает пункт "Та девочка из психушки, которая вены раз сто резала".       И плевать, что Тае двадцать три и она совсем не девочка. И резала не сто, а всего лишь девятнадцать. Пока что.       Прошёл год с того дня, как он ушёл без возможности вернуться в квартиру номер 123. И не потому что возвращаться было некуда. А потому, что его там не ждали. Ни его страдающая девочка-пиздец, ни даже плавающая в луже крови гордая Тая.       Все, что он слышал о ней, так это то, что однажды белокурую девочку увезли на звенящей скорой с пометкой: "скорее всего не довезем". И вот тогда ему было хуево. Ровно три минуты, которые просил подождать резкий женский голос в трубке. Но он не дождался, так и не узнав, что Таю все таки довезли.       Ларин жил. Как и всегда, планируя, путешествия и напоминая себе о том, что жить – главное в его превосходстве над ней.       А потом наставали вечера, когда Дима болтал и болтал на камеру, входя в роль комика критика новатора охуеть как талантливо. Медведь и ДиКаприо стоят где-то в стороне, а гладкая фигурка Оскара валяется на помойке. Камера выключалась и молчать в чужой квартире больше было не с кем.       Дельные советы давать было некому, а ещё никто не прожигал взглядом в отражении. И никто так не выкрикивал его имя, как это делала она (с таким же, блять, смыслом равным разве что романам Достоевского). Ларин вообще не любил художественную литературу. И Тайку не любил, потому невозможно чувствовать то, чего нет. И это был главный аргумент.       А потом они случайно встретились. На той самой Достоевской, что значилась оранжевой веткой. Смысла не было нихуя, но Дима смеялся громко и раскатисто, будто майский гром. И плевать, что сейчас ноябрь, а хуевые аллегории не его стиль. Комик критик новатор. ККН. Сдулся ваш ккн.       Тае хотелось сбежать и поцеловать его одновременно. Вскрыться не хотелось и это единственное, что радовало.       За плечами Таи три месяца в психиатрическом диспансере и целый груз из страданий. А ещё старательно скрытие под пальто узоры, въевшимися под кожу чернилами. За татуировками спрятаны резаные крест-накрест вены и тонна шрамов, которые распознать все сложнее.       Если бы Тая могла дать имя своей болезни, то она назвала бы ее "Ларин", но, увы, словарь с заболеваниями, который так любил листать доктор Павел Егорович, не располагал такими глубокими знаниями. Такими же глубокими, как и утренний минет.       Тая зачем-то улыбается и пропускает второй поезд, в попытках найти в Диме хоть что-то чужое. Но все тщетно. Он все такой же родной, что аж зубы от обиды сводит. А ещё все так же хочется выкрикивать его имя, жадно целуя в губы до капелек крови. С кровью у Таи особые отношения.       Ларин делает вид, что не удивлён и забивает глубоко-глубоко внутрь себя желание взять девушку за руку и увести куда-нибудь подальше. Чтобы снова молчать, прятаться в отражениях друг друга и трахаться на неудобном диване. Он лишь кивает, изображая приветствие и смотрит прямо в глаза. Темно-зелёный, вязкий как поздняя октябрьская грязь, цвет увлекает в свою пучину и Ларин сдаётся.       Тая все ещё молчит. Они ведь привыкли молчать.       Пятый поезд проскальзывает мимо, унося с собой надежды на спасение.       А потом вдруг как-то так все изворачивается, что они говорят и говорят, так же долго как и молчали. Вечер плавно перетекает в ночь, а в квартире Димы все новое и диван оказывается так кстати. И она снова выкрикивает его имя с тем самым смыслом, и ей не хочется останавливаться.       Заснуть вместе спустя год ещё странее, чем думать о том, что она умерла. Тая думает по-другому. Спать с ним так приятно, будто роднее, и хочется верить, что это сон.       Телефон Таи разрывается также, как и ее сердце. Забавное сравнение, но сейчас плевать. Тая вовсе не задыхается, она живёт и это ощущение такое забытое, такое едко растекающееся по венам, что стонать от удовольствия хочется.       Они почему-то опять ругаются и подоконник снова как качели, только задыхаться не хочется. Хочется жить.       Он снова уходит. Куда и зачем, не понимая сам. Ларин жалеет, что не согласился остаться у друга прошлой ночью, а поперся в метро, затем пропустив пять вагонов.       Тая снова задыхается, бегом поднимаясь на седьмой этаж. Жить ей хочется, но чуть меньше, чем спать. С Лариным не бывает доброго утра. Она снова проснулась одна. Крест-накрест больше не работает, а Павел Егорович не берет трубку. И везёт же Тайке на бесчувственных мужиков.       Смс: «я рад, что ты не сдохла, девочка-пиздец» ставит все на свои места.

Ларин все так же живёт. Тая больше не задыхается.