Лес, белки и эльфийский корень

Никто из них не строил иллюзий насчет того, чем все закончится. Что бы там ни пели dh'oine про справедливые суды и амнистию, заковывая в железо офицеров бригады «Врихедд», это не значило ровным счетом ничего. В клетки тогда эльфы заходили в гордом молчании и превозмогая боль — многим битва при Бренне далась тяжело, в том числе и Иорвету. Он едва мог передвигаться самостоятельно, когда за ним явились прямо в полевой госпиталь. Полтора года их допрашивали и пытали. Полтора года Иорвет держался на чистой ненависти и упрямстве. Благодаря им же помогал не сдаваться и остальным. Сначала скоя’таэли огрызались и сопротивлялись жестокому обращению, пробовали даже бежать, прекрасно понимая, что раньше завершения «справедливых судебных разбирательств» убивать их не станут, а значит, шансы и время рискнуть освободиться все еще оставались. Не смогли. И за каждую попытку совершить побег пришлось дорого заплатить. После этого перешли к тактике гордого молчания. Их пытались разговорить разными способами: измором, угрозами, обещаниями. Их убеждали, будто кто-то уже раскололся, не выдержав постоянных мучений, и заливается соловьем обо всем, что им необходимо узнать, осталось лишь подтвердить достоверность их слов. Скоя’таэли не берегли те секреты проклятых нильфгаардцев, о которых знали, а вот о своих тайниках, лагерях, информаторах и поставщиках рассказывать не собирались. Поэтому Иорвет в ответ мучителям каждый раз лишь кривился в кровавой усмешке и говорил: — A'baeth mo arse, — и старался не кричать слишком громко, когда лезли раскаленным стержнем в пустую глазницу. Смеялся безумно и раскатисто, видя, как падают на грязный пол вырванные ногтевые пластины: нашли, чем пугать — вырастут новые, если в ближайшем времени никому не захочется отрезать ему пальцы. Иорвет все терпел. Братья его терпели вместе с ним. В какой-то момент это переросло в смиренное ожидание смерти. Они устали. И когда их перевели в камеры смертников, они показались им раем, а дорога к Ущелью Гидры — долгожданной прогулкой. Полтора года они ждали, пока им торжественно зачитают давно вынесенный приговор и попросят пройти на виселицу. На деле, правда, оказалась не петля, а край глубокого ущелья. Эльфов партиями подводили к самому краю, объявляя имя каждого, затем ставили на колени, вскрывали горло да скидывали вниз. Как скот. — Bloede dh'oine! — яростно выкрикнул Яевинн. Месяцы издевательств сильно на него повлияли, а казнь братьев, кажется, сломила окончательно. Они могли видеть каждого из тех, кого выводили на смерть. Разве что вскрытые шеи не наблюдали, сидя в своей клетке позади последней черты, криво протянувшийся на несколько метров кровью Народа Гор. Только Исенгрим видел все — его вывели самым первым и поставили так, чтобы смерть ни одного верного ему бойца не осталась укрытой от изможденного волчьего взгляда. Иорвету удалось лучше разглядеть его лицо, когда их, самых последних, подвели к обрыву. Застывшее, словно камень, абсолютно нечитаемое. Только в глазах боль и ярость. Сожаление. Это Исенгрим убедил их сражаться на стороне Нильфгаарда. Это он внушил собратьям надежду, что все может стать хорошо. Не идеально, но определенно лучше, чем прежде: ни голода, ни бродяжничества, ни унижений. Фаоильтиарна верил и сам, но за наивность ему пришлось платить кровью не только собственной. Все усилия пошли прахом, и отчаянная ярость бушевала в каждом скоя’таэле, выплескиваясь на землю горячей кровью из горла командующих «Врихедда». Утешало лишь одно: забрали только их — у остальных еще будет шанс что-то сделать. Будет возможность жить и помнить, чем чреваты союзы с людьми. — Будьте вы прокляты! — крикнул Иорвет, увидев, как к горлу товарища уже приставили нож. Но палачу лишь смешно сделалось, особенно когда стоящий позади одноглазого эльфа стражник от души заехал ему ногой по почке. — Пасть закрой, остроухая мразь! Скоя’таэля ощутимо мотнуло. После очередной (кажется, четвертой) попытки устроить побег кормить офицеров стали мало: чтобы не дохли, но и не крепли сильно. Поэтому сейчас даже увесистая пощечина вызывала яркие искры и пятна перед глазами. Иорвет сдавленно зарычал и повел накрепко связанными руками — не выбраться. Ничего не сделать. Это действительно конец. В очереди на убой он был шестым. Предпоследним. Звук булькающей во вскрытом горле крови и предсмертные хрипы братьев ему запомнились на всю жизнь. Выжгли в памяти и душе такой след, что когда лезвие прижалось к его собственной шее, Иорвет только упрямо и зло оскалился, глядя перед собой. Не собирался он показывать ни страх свой, ни обиду, ни злость. Да и едва ли в тот момент мог чувствовать их в полной мере. Все замерло, выцвело, сошлось лишь на обжигающем ощущении расступающейся под немного затупившимся ножом кожи — просто бы сдохнуть уже поскорее. Но роковая секунда немилосердно растянулась в вечность, состоящую из гула крови в висках, боли и бесконечной жажды смерти. «Быстрей! Давай же!» Воинственный клич, прорвавшийся сквозь этот омут, сначала показался наваждением, предсмертным мороком. — Врихедд! — кричали взявшиеся из ниоткуда всадники. — Врихедд! — и зазвенела, вторя боевому кличу, сталь, затрубил боевой рог, сию же секунду прогоняя оцепенение. И время снова рвануло вперед, как перепуганный заяц. Иорвет резко дернулся, не обращая внимания на острую боль в шее: шрам от короткого пореза останется с ним до самой смерти — как напоминание о том, чем именно эльфы отличаются от людей. Он не бросают своих. А потом все смешалось в череду инстинктивных действий: свалить палача с ног, выбить нож из руки, ударить ногой что есть сил прямо в нос. Изловчившись, подобрать перемазанное кровью оружие и торопливо разрезать веревку, стараясь при этом не попасть ни под копыта и стрелы, ни под мечи и пики. И смаргивать темноту, ибо слабое тело неимоверно вело от резкой нагрузки: голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. А после — подползти к Яевинну и освободить уже его, пока скоя’таэли, сражаясь свирепо, не позволяют страже приблизиться и отвлекают внимание их на себя. Передав товарищу нож и велев бежать к командиру, Иорвет подобрал с земли меч, уже совершенно ненужный покойному d’hoine. Тот неожиданно показался слишком тяжелым, будто какой двуручник, но выбирать сейчас было некогда и не из чего. — Бегите! — рявкнули им, и Иорвет мгновенно узнал этот голос. И сразу стало понятно, почему их вообще смогли найти. Освободив Исенгрима, они со всех ног рванули в лес, оставляя звуки боя позади. Помочь своим товарищам не смогли бы при всем желании, а вот перестать быть обузой — да. Поэтому и побежали. Иорвет до сих пор помнит, как тяжело давался каждый шаг, как жгло легкие и пульсировало на шее, как закрывал кровоточащую рану грязной ладонью, как перед глазами темнело, как был готов упасть и не подняться больше, но снова и снова заставлял себя переставлять отнимающиеся ноги. Остановились офицеры лишь когда лязг клинков и тревожное ржание лошадей не превратились в далекое эхо. Только тогда остановились, спрятавшись за деревьями, и позволили себе перевести дух, постоянно вслушиваясь, не преследуют ли. В свободу и спасение совсем не верилось. Осознание пришло лишь с приближающимися звуками родного наречия. Когда выглянули из укрытия и разглядели их: взмыленных после боя, потрепанных, окровавленных, но живых. Своих. Кто-то из отряда Иорвета, кто-то из других, а кого-то офицер видел впервые — но рад был одинаково всем. Он смотрел на них и не мог вымолвить ни слова. Смотрел и часто смаргивал набегающую на глаз влагу. — Не был уверен, что увижу тебя живым, — голос, который он узнал бы из тысячи. Глаза, которые всегда умели видеть его насквозь, — но надеялся до последнего. — Седрик… Иорвет не помнил, как подался к нему на ватных ногах. Не помнил, говорил ли тот что-то еще. Помнил лишь, как изо всех сил обнял старого друга — живого, теплого, настоящего — и заплакал. Только тогда, чувствуя ответные объятия, он сумел осознать: жив до сих пор. Не умер. Не лежит на дне ущелья, устремив стекленеющий взгляд к небу или в затылок умершего собрата. Осознал, какой животный ужас испытал на самом деле перед такой смертью и как сильно устал за последние месяцы, как чудовищно вымотался… Но он жив. А Седрик обнимал так, словно иначе не могло и быть, и выдавали его лишь нервно подрагивающие пальцы, сжатые на тюремной робе. Иорвет чувствовал, как бешено колотилось чужое сердце, и с каждым ударом ощущал, что наконец-то вновь оказался дома. Они стояли, крепко сцепившись, до тех самых пор, пока слезы не перестали застилать единственный глаз. — Все уже позади… — успокаивающе произнес учитель ему на ухо и неторопливо разомкнул объятия, чтобы окинуть сочувствующим взглядом помятых и изможденных офицеров. — Больше никого? Яевинн качнул головой. Исенгрим горько выдохнул: — Только мы. Лишь трое из всех офицеров. От одной мысли об этом тело прошивало ледяным ужасом. И яростью. Сильной настолько, что сводило зубы. — Здесь небезопасно, надо уходить поскорее, — произнес следопыт, и судя по тому, как покорно отряд двинулся обратно к лошадям, именно Седрик возглавил эту спасательную операцию. Седрик, который всегда отказывался от ответственности и власти, предпочитая стоять в тени. Шли в тяжелой тишине, не в силах не думать о тех, кого спасти не успели. — Седрик, — едва слышно позвал Иорвет. Чудовищно хотелось есть, пить и спать. И чтобы этот день наконец закончился. — Спасибо тебе… — Не нужно благодарить, — ответил старый друг, шагая рядом, Видимо, готовился подхватить, если лучник вдруг начнет падать. А Иорвет бы и упал, кабы не острая необходимость шагать вперед. — Лучше побереги силы, до лагеря путь неблизкий. — Из тебя неплохой командир получился, ты знаешь? — Кому не скажи! — Седрик фыркнул с таким видом, как будто ему брякнули несусветную чушь. — Просто кто-то должен был вас вытаскивать, а дар ясновидения обнаружился только у меня. Так что даже не думай отлынивать от своих обязанностей. Иорвет закатил глаз: — Спасти не успел, а уже портишь всю малину, — попытки шутить в такой ситуации напоминали потуги сорвавшегося со скалы бедолаги научиться летать, но иначе не получалось. Казалось, если этого не делать, он попросту сойдет с ума. — Ну что ты за скотина… — И это я еще не начал тебя лечить, — невесело хмыкнул наставник, в голосе которого не было и доли шутки. — Припомню за все потраченные нервы. Они встретились взглядами, и в глазах Седрика Иорвет заметил то, чего не видел уже давно — живые искры эмоций. Следопыт никогда не был любителем кровопролития и насилия, но все равно не сходил с этого пути. И чем дольше воевал, тем хуже себя чувствовал, тем больше неизбежной тоски становилось в нем. Незадолго до той проклятой битвы при Бренне он обронил как-то, что надежды совсем не осталось и все бесполезно. Такая точка зрения для него новой не была, поэтому Иорвет лишь снова взвалил на себя веру в лучшее и стремление за это бороться — в нем их хватало на двоих и даже больше. Но сейчас он вновь видел внутренний огонь и стержень Седрика, внезапно понимая, как же все-таки сильно по нему соскучился. Пусть хоть все кости из прихоти своей ему заново переломает, а все равно скучал. — И ты выслеживал меня столько месяцев, чтобы замучить лично, Седрик? — Сам знаешь, просто ненавижу с тобой прощаться. Но не бойся, до смерти не замучаю точно.