Две левых ноги

Небо лучистое облако чистое На именины к щенку Ежик резиновый шел и насвистывал Дырочкой в правом боку Дыркой в боку свистел Много дорожек прошел этот ежик А что подарил он дружку Об этом он Ване насвистывал в ванне Дырочкой в правом боку

Никитины - Резиновый ежик

У каждого в жизни, наверное, бывали такие дни, когда, как говорится, «встал с левой ноги». Крокодил не ловится, не растет кокос, автобус уходит из-под носа; птичка гадит прямо на темечко, потому что в торопях вы забыли надеть шапку; автобус приходит, но в нем у вас давят яйца… Какие яйца? Куриные, конечно, в пакете. Их мама купить попросила по дороге из музыкалки. А вы что подумали? А теперь представьте, что такой «день левой ноги» у вас семь раз в неделю. Или что обе ноги у вас левые. Представили? Точно представили? И как оно чувствуется? Удавиться не хочется? А что, если веревка порвется? Тогда с крыши прыгнуть? Ага, и потом всю жизнь в инвалидном кресле с памперсами, которые вам одевают задом наперед… Лучше сразу под поезд? Он сойдет с рельс прямо перед вашей распластанной на них тушкой, а вам потом всю жизнь совестью мучиться и свечки за невинно убиенных пассажиров ставить. Что тогда остается? Таблетки? Не, от них просто стошнит. Да еще любимый мамин ковер облюете. Я облевал… Вы уже, наверное, догадались? Да, я именно такой человек. С двумя левыми ногами. Несчастья преследуют меня с самого рождения, хотя первые полгода своей жизни я даже с поддержкой стоять не мог, не то что самостоятельно вставать. Во-первых, я появился на свет недоношенным. Эка невидаль, скажет кто-то. Да таких младенцев, наверное, добрая половина. Ага. Только мало кто из них рождаются головой в пол – буквально. Я так торопился покинуть утробу матери, что выпал из нее в больничном коридоре, порвав пуповину. Несмотря на драматическое вступление в этот мир, тяжелых травм я не получил – разве что небольшое мозговое кровоизлияние, которое рассосалось само собой. Правда, врачи говорят, что заикание, которое у меня проявляется, когда волнуюсь, могло развиться как раз из-за этого. Да что, заикание, это мелочи. Можно помолчать, в конце концов. Или с логопедом заниматься. Сложнее изменить то, что каждый день видишь в зеркале. А оттуда на меня постоянно пялится синюшно-бледное конопатое существо с патлами, напоминающими то ли клоунский парик, то ли обкорнанные косички Пеппи Длинныйчулок. И это при том, что отец у меня вообще брюнет, у Лерки, младшей сестры, волосы приятного медного оттенка, а мама… мама красится в блондинку, но на ее детских фотках хвостики, скорее, каштановые, чем рыжие. Мама рассказывала, что такой же огненно-рыжей, как я, была в юности бабушка, которую я в живых не застал. Но бабушку по крайней мере не звали Иваном, и в школе к ней не прилипла мерзкая кличка «Иванушка Интернейшенел». Ну, или просто «Интернейшенел» для посвященных. Кстати, да. Я пытался красить свои хохлы, в тринадцать, несмотря на строгий запрет родителей на всякую химию, способную нанести непоправимый вред растущему организму. Результат был ужасающ. Клоунский парик стал из рыжего эмовски-черным, но веснушки с физиономии не исчезли: не рожа – а перепелиное яйцо. Ну и ниже рожи... Как будто меня йодом из лейки обрызгали. Лерка, добрая душа, чтобы спасти положение предложила мне свою замазку... Как это у девчонок называется? Даже видео мне на мобильник скинула, где конопатая девушка себе веснушки такой закрашивает. В общем, я сестрой потом неделю не разговаривал. А патлы эмовские машинкой состриг, ходил потом месяц лысым. Точно, как яйцо... Но это я забежал вперед. Так вот, про свое рождение я уже рассказал. Когда мне было полтора года, на даче я умудрился сесть на осу. Опять же, казалось бы, что такого? Миллионы детей каждый год страдают от осиных укусов. Никто же не знал тогда, что у меня аллергия на яд этих насекомых. Мама упала в обморок, прибежав на мои вопли и увидев сына, раздутого как Бибендум из рекламы шин. На скорой увезли нас обоих. В три года в моей комнате взорвалась лампочка. Опять же, дело-то житейское. Но осколок стекла, как влитой, встал мне в глазную впадину навроде монокля. При этом даже кожу не оцарапало. На этот раз я совсем не испугался – просто потопал к маме на кухню рассказать, как лампочка «хлопнула». Мама обернулась от супа и тоже хлопнула... сь. В обморок. Но папа уже был ученый и брызнул на маму водой. Так что в травмпункт привезли меня одного. В четыре года меня укусил ослик в зоопарке. Причем не просто укусил, а схватил зубами и жевал мою руку, пока не вызвали служителей, и те не обменяли меня на морковку. На предплечье у меня, кстати, до сих пор шрамы. В пять я чуть не утонул, спасая из пожарного водоема запущенный другом кораблик. Был октябрь, вытащил меня случайный прохожий, и без больницы снова не обошлось – я подхватил воспаление легких. В шесть меня долбануло током, когда я пытался, подражая маме, высушить волосы феном. В семь я задувал свечки на деньрожденном торте, и на мне вспыхнул галстучек. В восемь я упал с дерева, зацепился за ветку футболкой и чуть не задушился. В девять... К моим девяти годам мама в обморок уже не грохалась, закалилась. А роль враждебных природных сил с успехом взяли на себя мои одноклассники. Очевидно, им казалось, что я бросал им вызов самим фактом своего рыже-веснушчатого существования. К тому же меня всегда легко было обнаружить в толпе – по пламенеющему кочану, а также по тем разрушениям, который производило мое передвижение в пространстве. Когда у тебя две левых ноги, невозможно встать из-за парты не свалив на пол учебники, дойти до двери, не сшибив бюстик Пушкина на пол сумкой, или ответить у доски, не уронив на себя карту Европы. Неудивительно, что сверстники объявили мне войну, в которой мне оставалось одно – выживать. Чем я и занимался вплоть до девятого класса, стараясь не вовлекать в боевые действия родителей и сестру. На девятый год войны меня угораздило влюбиться. Причем, естественно, в первую красавицу класса – натуральную платиновую блондинку Юльку Звонцеву. По ночам меня мучили мокрые сны с ее активным участием, а днем моей отдушиной стал школьный туалет, в котором мне приходилось снимать топорщащее штаны напряжение. Я страдал молча в окопах, даже не надеясь на взаимность. Когда все силы уходят на оборону, некогда думать об осаде крепостей, да еще с такими... кхм, бастионами. Сейчас я прекрасно понимаю, что от классной Барби не укрылось мое состояние. Еще бы, стоило ей скользнуть по мне случайным взглядом, как мой конопатый фейс затмевал яркостью шевелюру: ну, что поделать, кожа у меня не только бледная, так еще и тонкая; любое душевное движение тут же на роже отражается. Если же Юлька в кои-то веки заговаривала со мной – например, спрашивала, какой пример нам задали, - то я едва мог выдавить из себя пару слогов (проклятое заикание!) Так что, когда в один прекрасный день Звонцева подошла ко мне и попросила позаниматься с ней математикой, чтобы исправить пару в четверти, я чуть сам в обморок не рухнул. Откажись я тогда, и, возможно, вся моя жизнь пошла бы по-другому. Я бы не сменил школу. Не упал бы на праздничной линейке. Не встретился бы с Никитосом Ежовым, попросту Ежом. Не стал бы его рабом, и... Блин, мне даже писать-то такое стыдно! Но буду рассказывать по-порядку. Итак, Юлька. Внятно ответить на ее запрос я по понятной причине не смог, но радостно закивал, как китайский болванчик. Щеки мои сравнялись цветом с красной клетчатой рубашкой, которую я таскал навыпуск, дабы скрыть хилое телосложение. Звонцева посчитала сделку завершенной и забила мне стрелку у себя дома – тем же вечером, в шесть. Из школы я летел, едва касаясь подошвами асфальта, но дома, над мамиными котлетами, меня одолели тяжкие сомненья. С какого перепугу Звонцева выбрала в репетиторы именно меня, последнее чмо класса? Что, если это новый, особо извращенный способ поразвлечься на мой счет? Что, если дома у Юльки меня будут ожидать не учебники с тетрадями, а трио наших быков, с которыми Звонцева водила дружбу? Если бы я внял тогда гласу рассудка, Никитос Ежов и постыдное рабство в моей жизни могли бы и не случиться. Судьба предоставила мне еще один спасительный шанс. Но нет! Я, как ягненок, поплелся на заклание, рассудив, что быки могли меня прекрасно достать и в школе, и что Юлька наверняка выбрала меня из-за твердой пятерки по алгебре с геометрией и участия во всяких олимпиадах. Впрочем, для человека с двумя левыми ногами все произошло вполне закономерно. Меня не насторожило, что вместо быков в квартире Звонцевых меня встретили Юлькина мама, чай и печеньки; что мы действительно сели заниматься в Юлькиной комнате; что Юлька была со мной настолько мила и доброжелательна, что я постепенно перестал заикаться, захлебываться чаем, ломать в пальцах карандаши и откручивать пуговицы с рукавов рубашки. Мне даже удалось что-то внятно объяснить своей ученице. Правда, они ничего не поняла, только хлопала на меня большими голубыми глазами и лучезарно улыбалась, пока я выполнял за нее задолженности по домашке. Домой я снова парил над грязным снегом, пока в средце у меня расцветала весна, а в трусах набухали... хм, почки. Добравшись до нашей квартиры, я первым делом ломанулся в туалет, где и излил свое неожиданное счастье в ладошку. Дальше так и пошло: я приходил к Звонцевым два раза в неделю. Мне ставили чай с печеньками, совали в зубы домашку или самостоятельную работу. Юлька номинально присутствовала в комнате, занимаясь своими делами – то есть зависая в компе или телефоне. Я мог бросать на нее тайные взгляды, осязать сладковато-совратительный аромат ее духов, созерцать задранные на подлокотник дивана стройные голые ноги с накрашенными ноготками и... дрочить до судороги в руке в туалете или под одеялом у себя в комнате. Одно было хорошо: в школе меня вроде как оставили в покое. Все знали, что я вытягиваю Звонцеву, и мое униженное положение могло омрачить Юлькин звездный статус. Поэтому, хоть в школе мы по-прежнему практически не общались, быки перестали меня замечать. Вместо открытой травли я мог наслаждаться покоем изоляции: меня не трогали, но смотрели, как на ноль – то есть сквозь мою костлявую тушку. Приближалось время экзаменов, и наши с Юлькой недо-отношения получили новое развитие. Написать за Звонцеву экзамен я никак не мог. Это даже она сама понимала. Теперь мы встречались три раза в неделю и, боже, что это были за встречи! С дивана Юлька переместилась на стул рядом со мной, так что ее длинные белокурые локоны иногда касались моего плеча, посылая оттуда по всему телу волны восхитительных мурашек. Ее голая коленка порой утыкалась в мое бедро, и я стискивал ноги, пытаясь не обнаружить предательский стояк. Ее тонкие пальчики со стразами на ногтях задевали мои – измазанные чернилами, и я вспыхивал, как звезда на новогодней елке. На улице стремительно теплело, и в солнечные дни Звонцева стала выводить меня в парк: там она могла загорать на скамеечке и демонтрировать миру свои весенние наряды, совмещая приятное с полезным. Нас заметили. Не только одноклассники, но и моя сестра, так что родителям в тот же день стало известно, что я встречаюсь с девочкой. Это было ужасно. Папа подкалывал меня, стоило семье собраться за столом или у телевизора, не давая проходу примитивными шуточками. Мама напротив лукаво улыбалась и обращалась со мной так, будто я был хрупкой вазой, с которой нужно протереть пыль. Сестра пытала бедного влюбленного с жаром ученого нового времени, режущего трупы на благо науки. «А вы уже целовались?» «А когда ты ее к нам пригласишь?» «А у нее сиськи свои или селиконовые?» «Ты уже купил резинки?» Но гораздо хуже то, что постепенно я и сам стал верить, что у Юльки есть по отношению ко мне какие-то чувства. Что не все так безнадежно, раз она продолжает таскать меня к себе домой и в парк регулярно, как часы. Позволяет угощать себя мороженым, нести ее сумку с учебниками и указывать на тупые ошибки в вычислениях. Я подружился со Звонцевой в ВК. Стал писать ей стихи – бездарные и полные розовых соплей, сейчас-то я это понимаю. В какой-то момент я даже решился свои опусы ей послать. Случилось это как раз накануне экзаменов, первым из которых шла математика. В последствии я удалил всю нашу переписку, но помню, что помимо самих виршей спрашивал Юльку, не хочет ли она со мной встречаться и после экзаменов – уже не из-за гребаной матеши, а из-за меня самого. Еще помню, как ждал ответа на свое сообщение, грызя до мяса ногти, то и дело вскакаивая и начиная метаться по комнате, роняя все на своем пути. Я даже умудрился запутаться в собственных ногах и рухнуть на пол, напугав маму, прежде чем долгожданное сообщение наконец пришло. Юлька просила у меня фотку в голом виде взамен на обещание статуса ее парня после сданной математики. Итак, судьба подарила мне последнее предупреждение, последний шанс сохранить свою никчемную, но все же вполне сносную жизнь, жизнь, к которой я уже привык. Но я отмахнулся от своих сомнений, как от назойливой мухи. Ведь Юлька уже несколько месяцев во время домашних занятий демонстрировала мне свою попку, прикрытую только крошечными шортиками. А в последнее время по случаю внезапной жары – и майку-топик, открывавшую плоский живот с пирсингом в пупке. Причем все это – на расстоянии, смертельно опасном для молнии на моих джинсах. Логично, что моя будущая девушка хочет увидеть товар лицом. Вернее, на лицо-то она уже насмотрелась, а вот все остальное я тщательно прятал под одеждой, стесняясь худобы и вездесущих веснушек. В общем, я заперся в своей комнате, разделся и встал перед зеркалом, висящим на двери, вооружившись мобильником. Долго раздумывал, какую позу принять. Если честно, я старался как можно реже смотреть на самого себя в зеркало, и увиденное меня сильно удручило. Мускулов нет, везде выпирают кости, член от ужаса скукожился, да еще расцветка эта леопардовая... Но чего не сделаешь ради любви! Не успел я нажать на кнопку камеры, как в дверь стала ломиться Лерка: что-то ей у меня срочно понадобилось – кажется, какой-то фильм одолжить. Я судорожно оделся, пытаясь скрыть следы преступления, и открыл сестре. Помню ее круглые глаза и расплывающуюся на всю физиономию улыбку: оказалось, я натянул трусы поверх джинсов, а не наоборот. О дальнейшем, думаю, вы уже догадались. Математику Юлька сдала, а на следующий день всему классу на телефоны упала моя фотка в стиле ню вместе со стихами и предложением встречаться. Моя любовь также выложила скрины нашей переписки в открытый доступ на ВК, где я мог прочитать множество остроумных и интеллектуальных комментариев от знакомых и незнакомых пользователей. Очевидно, это было ответом Звонцевой на мой вопрос. Не помню, как я досдавал экзамены. В памяти от того времени осталось сплошное черное пятно и табель, который я позже принес в новую школу. Удивительно, что отметки в нем были совсем не плохие. Единственная вспышка среди черноты – я, ползающий по полу в нашей гостиной, и поливающий мамин палас содержимым собственного желудка. На какое-то время я отключился, а когда очухался, то понял, что родители вот-вот придут с работы. У сестры учебный год уже закончился, и она уехала на дачу к подруге. Я едва успел все убрать прежде, чем услышал, как мамин ключ поворачивается в двери. Мне наконец-то повезло – никто ничего не заметил, а влажный ковер удалось свалить на нашего кота – мол его ссули убирал. Кренделю еще попало тогда ни за что, и он долго ходил на меня обиженный. Исчезновение пузырька со снотворным мама обнаружила гораздо позже – принимала таблетки она исключительно редко – и с моей уборочной лихорадкой никак не связала. Поэтому я избежал всего того дерьма, что ожидает неудавшихся суицидников: больницы, полиции, психиатров, тотального контроля со стороны родителей, презрительных усмешек сверстников... Хотя последнего я и так хватил с лихвой. Возможно, я все же повторил бы попытку, но... родители узнали о финале моей истории любви: как всегда, Лерка постаралась. Фотка и позорные стишата дошли, наконец, и до нее. Представьте только: моя тринадцатилетняя сестра созерцала фотографию совершенно голого старшего братца в интернетах! Как я потом должен был в глаза ей смотреть? К счастью для Юльки, когда веснушчато-нудисткая бомба рванула на нашей кухне, каникулы уже давно начались, и семейство Звонцевых в полном составе укатило на юга. Папа вызвал меня на мужской разговор, из которого я тоже ничего практически не помню, кроме все заглушающего чувства стыда, после чего по решению семейного совета мне было предложено три варианта на выбор: пойти к психологу; заняться на каникулах каратэ и с первого сентября бить морду каждому, кто хотя бы мигнет в мою сторону; и, наконец, сменить школу. От мгновенного выбора последнего варианта меня удерживло только одно: с сентября Лерка начинала учиться в гимназии через дорогу, и родители напирали на то, что раз уж менять школу, так на лучшую – в гимназии был не только усиленный английский язык, но и упор на математику и ифнорматику. Это значило пребывание в Леркином обществе как минумум по пути в новую школу и обратно, поэтому я выбрал психолога. К «очень хорошему психологу», порекомендованному маме знакомыми, я сходил всего раз. Эта тетенька поразила меня огромным ростом, трубным голосом и царственностью осанки. Психологиня усадила меня на мягкий диван, в подушках которого я практически утонул, и, послушав минут пять мои па-па-па... и не-не-не..., начала грузить меня историями о собственных любовных драмах, пережитых лет эдак дцать назад. Как я понял, мне следовало вынести из них бесценный опыт, который я и должен был применить в своей собственной скучной жизни. Под конец сессии психологиня посоветовала мне сходить в церковь и звонить ей в любое время дня и ночи, чтобы поделиться своими переживаниями. Дома, на вопрос мамы, когда будет следующая сессия, я сказал, что согласен перевестись в гимназию. Эти слова предрешили мою судьбу.