Несовместимое

– Стой! – срывается громким криком, но голос ломается в конце и все возможные слова, которые могли бы вырваться следом застревают в горле болезненным комом. От этого кома становится в самом деле больно и хочется вцепиться себе в шею ногтями, сжать всегда холодную и бледную кожу, проталкивая ком, давая себе возможность дышать. Не получается. Внутри возникает и другое желание – обхватить пальцами чужую шею, сильно-сильно, до хруста. Рука, протянутая вперёд вместе с единственным сказанным словом, вздрагивает, и пальцы медленно сжимаются, словно в самом деле хватают шею – свою или чужую. Распахнутые широко глаза глядят испуганно. Остаётся только разобраться в себе чем этот страх вызван. – Не смей, – горло по-прежнему саднит от застрявшего кома и слова звучат тихо и сдавленно, едва слышно. Ладонь, сжатая в кулак, опускается, падает, ударяясь о бедро, равно как и взгляд синих глаз скользит под ноги стоящего перед Накахарой человека. Всего на мгновение, чтобы потом вновь метнуться вперёд, впиваясь иглой в его лицо. Чуя чувствует охватившую всё тело дрожь – порывы ветра врываются сквозь большое разбитое окно слева. Рыжеволосой не стоит больших усилий убедить себя в том, что дрожит она именно из-за этого. Несколько секунд, растянувшихся в бесконечность, прежде чем человек напротив выдыхает, едва склонив голову набок. – Чуя… Собственное имя из его уст звучит иначе, и Накахаре – никогда бы не подумала, но – хочется, чтобы оно было растянуто в привычной елейной манере с улыбкой, которую она так ненавидит. – Закрой рот, – мафиози прикрывает глаза. Говорит тихо – блять, да как проглотить этот сучий ком в горле! Стиснув обе ладони в кулаки, ей удаётся рвано вдохнуть, проталкивая прохладный воздух в лёгкие, заталкивая наконец-то треклятый ком и не так уж удачно – но попытаться стоило – подавляя бушующие внутри чувства, спутавшиеся в такой клубок, что и не разобрать какое из них сильнее. В какое-то мгновение мафиози одолевает желание закричать, но к её собственно удивлению ей хватает выдержки, чтобы не делать этого. Где-то в стороне раздаётся звук перекатывающейся жестяной банки, ведомой ветром. В застывшей между ней и Дазаем тишине это звучит так громко, что Накахара морщится. Она даёт себе ещё несколько мгновений, чтобы разобраться с тем, что происходит внутри, но ощущает как в груди разгорается лишь жгучая ненависть. Вопреки ожиданиям эта ненависть направлена не только на Осаму, но и на себя. Ладони стискиваются так сильно, что ногти впиваются в кожу, оставляя следы даже сквозь перчатки. Чуя должна была догадаться, что это ловушка. Чуе должно быть плевать. Чуя проиграла. Горящее чувство внутри усиливается, но даже ему не удаётся вытеснить до конца ощущение липкого страха, который Накахара испытала всего несколько минут назад. Осознание это приводит её в бешенство, и она начинает дышать чаще, шумно вдыхая носом воздух с запахом приближающегося дождя. Сердце вдруг замирает, когда мафиози слышит щелчок, и вопреки всему испуганный взгляд синих глаз устремляется вперёд. Он не посмеет… Дуло чёрного револьвера только сейчас соскальзывает с виска Дазая, замирает у его головы на долю секунды и опускается вниз. Длинные пальцы стискиваются вокруг рукояти оружия, но следом расслабляются, выпуская его из рук. Стук упавшего на пол пистолета заставляет Накахару вздрогнуть, и темноволосый моргает, как будто не верит в происходящее. Ему требуется секунды три, чтобы происходящее действительно начало что-то значить. Тёмные глаза скользят по худощавой фигуре рыжеволосой: сначала взгляд цепляется за сжатые в кулаки руки, слегка подрагивающие, затем скользит к высоко вздымающейся груди – он слышит как тяжело она дышит, ловя себя на мысли, что он сам, кажется, всё это время не дышал, – дальше взор цепляется за острые ключицы, выглядывающие с распахнутого ворота её белой рубашки – твою мать, как же он любит эти ключицы. Осаму моргает и ведёт взглядом выше, к лицу, на котором тонкие губы приоткрыты совсем чуть-чуть, а глаза горят злостью и ненавистью, как ему кажется на первый взгляд. Но вот мгновение – и Дазай замечает тот самый страх, который заставил его остановиться несколькими минутами ранее. – Чуя, – её имя дрожит на его губах, и он делает маленький шаг вперёд, наблюдая, как она делает такой же шаг только назад, слегка поведя плечом, словно ей холодно. Осаму застывает. Раскрывает рот в попытке произнести что-нибудь, но так и не решается. И лишь после нескольких, таких невозможно долгих мгновений выдыхает: – Чуя… Рыжеволосая хмурит брови и едва ли не рычит, мотая головой. Сейчас она ненавидит даже своё имя, звучащее из его уст так… нежно. Так тошнотворно, противно, до спазмов в животе нежно. «Это неправильно!», хочется закричать Накахаре. Ей хочется схватить его за ворот бежевого плаща и встряхнуть хорошенько, заорать ему в лицо, чтобы он никогда больше не звал её так. Но что-то внутри, под натиском злости и ненависти, под страхом, всё ещё сверкающим в её синих глазах, слабо трепещет и тянется вверх, тянется к горлу очередным болезненным комом, давящим так сильно, что в уголках глаз собираются слёзы. Чую подводит выдержка и она всё же кричит, нажимая ладонями на виски. Мафиози ненавидит себя в этот момент почти так же сильно, как ненавидит Дазая. Ненавидит это липкое чувство страха, от которого не получается избавиться. Ненавидит каждый пропущенный удар сердца, следующий за каждым щелчком револьвера. Пять остановок сердца – пять выстрелов, не достигших цели. Не достигших ли? Это должно было быть очередной забавой Дазая. Ей ли не знать, после стольких лет, проведённых вместе, после его многочисленных попыток покончить с собой. После её желания его убить, такого настоящего и сильного, что не стой за Осаму Мори она бы сделала это давно. Так почему же сейчас, стоило ему приставить дуло к своему виску, как она ощутила холодной металл на своей коже?

***

– Разве не занятно попытать удачу? – Дазай прокрутил барабан с одной пулей, не глядя. Чуя скрестила руки на груди, равнодушно окинув темноволосого взглядом. – Забавно будет, когда твои мозги разлетятся по стене, и мне больше никогда не придётся видеть твоё блядское лицо и терпеть дерьмо, которое ты творишь, впутывая меня даже съебав с мафии. – Я буду скучать, Чу-у-у-у-я, – протянул парень, нажав на курок. Равнодушие Накахары слетело, словно сдуваемая сильным порывом ветра шляпа. Плечи напряглись. Глаза широко распахнулись, когда руки упали по бокам и она дёрнулась, словно в попытке сделать рывок вперёд. Улыбка, которую она так ненавидела, так и застыла на лице бывшего напарника. Ещё несколько секунд – и замершее сердце снова забилось, ускоряя темп, будто компенсируя этим мгновения застоя. – Попробуй ещё раз. Вдруг удача в этот раз будет на нашей стороне, – процедила рыжеволосая сквозь зубы, сжимая кулаки. – Надеюсь, – проговорил Осаму, словно распевая, и снова нажал на курок. Со звуком щелчка сердце Накахары снова застыло. На какое-то призрачное мгновение ей захотелось зажмуриться, но она лишь сильнее стиснула кулаки. Вспомнившее о своей работе сердце вновь зачастило, ударяясь о рёбра. – Может лучше я, а? Всегда говорила, что ты ни на что не годишься, – ядовито бросила мафиози, в самом деле потянувшись к пистолету за поясом. Рука так и не достигла цели, замерев на полпути, когда раздался третий щелчок. Температура крови в венах, кажется, поднялась на несколько градусов, и Чуя ощутила, как внутри зарождается настоящий страх. Три из шести. Удача не будет на его стороне и дальше. Накахара видела, как пускай и одна-единственная, но настоящая пуля скользнула в барабан револьвера. Следующий выстрел мог стать фатальным. «Вот и славно», хотелось подумать ей, но вместо этого она почувствовала, что кончики пальцев начало покалывать от напряжения. Ощущение холодного металла на собственной коже никуда не делось, и с каждой попыткой она лишь чувствовала, что дуло пистолета сильнее упирается в её висок. – Стоило зарядить три, – смех Осаму в голове рыжеволосой прозвучал как-то неестественно. Мафиози моргнула, уставившись на парня. Улыбка на его лице стала ещё шире. Для него это было забавной. Для неё – гвоздями в крышку её гроба. И от этой мысли она ужаснулась на секунду, а затем разозлилась. Её не должно волновать это. Она должна желать, чтобы следующий выстрел был настоящим. Она ненавидела Осаму Дазая. Она… Клац. Накахара втянула ртом воздух. – Да что ж такое, – разочарованно выдохнул Дазай. – Знаешь что, суицидальный ублюдок, я не буду стоять и дальше смотреть на это, – огрызнулась мафиози, выпрямляясь. – Ты даже сдохнуть не можешь, – злость вперемешку со страхом вылилась ядом на её губах. – Ой, может мне надо было позвать какую-нибудь девицу? Как же твои планы о парном суициде, а? Может поэтому не получается? – ей казалось, что если она будет говорить, то собственный голос заглушит звук бешено колотящегося сердца в её груди. Его стук отдавался набатом в ушах, замолкая лишь с очередным щелчком. Чую трясло, но она не подавала виду. Чуе было НЕ всё равно, но она отметала это осознание с таким остервенением, что ей даже становилось от этого больно. – Давай же! Чего ты ждёшь?! Ещё две попытки – одна из них точно будет успешна! Если ты сейчас же не выстрелишь, клянусь ебаным богом, я сама вскрою твою глотку! Чего ты, мать твою, ждёшь?! И он нажал на курок. Два поспешных шага вперёд, не осознавая. Широко распахнутые синие глаза и застрявшие в горле ругательства. Замершее в очередной раз сердце. И воздух… чёрт, где весь кислород? Лёгкие Накахары обожгло, когда она жадно вдохнула, быстро заморгав. Следующий выстрел будет настоящим. И сейчас она поняла, что вопреки всему до этого момента позволяла себе эту глупую надежду, что каждый последующий выстрел будет холостым. Но теперь надежды не осталось. Она знала, что последний достигнет цели. И она знала, что эта пуля пронзит и её. Осаму улыбнулся одними уголками губ, и Чуя увидела, как дрогнул его палец, опускаясь на курок.

***

– Чуя, – её имя снова звучит в замершей тишине. Всё так же неправильно. И Накахара злится ещё больше, хотя ей кажется, что это практически невозможно. Рыжеволосая отводит взгляд и на мгновение обхватывает себя руками, но тут же опускает их, стискивая пальцы. Ощущение металла у собственного виска понемногу остывает, но сердце скачет галопом, не собираясь сбавлять темп. Дазай стискивает зубы, глядя на Накахару. Ему хочется, чтобы она разразилась привычными для него проклятиями и ударила его. Он знает каждое её движение, но в этот раз бы не сопротивлялся. Осаму знает Чую как никто другой, он видит её эмоции очень ясно, но никогда прежде он не видел такого страха в её глазах, как несколько минут назад. Это всегда были злость и ненависть, и ещё ревность – пускай Накахара сама никогда бы этого не признала, – но не такой всепоглощающий страх, застывший в широко распахнутых синих глазах. Страх за него. Страх остаться без него. На мгновение он задумывается: испытывала ли она этот страх каждый раз, когда он пробовал покончить собой? Нет, он никогда не видел в её глазах такого. Потому сейчас он сбит с толку. Потому сейчас, в этот момент, он не хочет умирать. Потому сейчас всего на миг в его голове проскальзывает мысль о том, что он бы мог жить ради Накахары, если бы она попросила. Осаму подходит к Чуе медленно, словно боится спугнуть. Борется с желанием сболтнуть какую-то привычную глупость, чтобы потрепать рыжеволосой нервы, хотя на самом деле ничего в голову даже не приходит. Дазаю не хочется шутить, и это так странно. Странно и то, как отзывается что-то внутри на то, как мафиози выглядит сейчас. Его никогда не заботили чувства других, ему всегда было всё равно. Не плевать ему было когда-то разве что на Одасаку, но с тех пор прошло так много времени, что он даже забыл, что умеет чувствовать что-то кроме пустоты и праздного любопытства. Что изменилось сейчас? Почему Накахара всё ещё не ударила его? – Не подходи ко мне, сука, – голос рыжеволосой звучит глухо и сдавленно, будто ей тяжело говорить. Голова мафиози опущена и тень от края шляпы скрывает её глаза. Дазай знает, что он видел блеск в этих глазах и то, как дрожали ресницы. Чуя знает об этом, знает и злится – она ненавидит быть слабой. Ни перед кем, перед Дазаем – тем более. – Чуя, пожалуйста, – тихий голос бывшего напарника её бесит, – посмотри на меня. – Осаму останавливается перед ней, глядя необычайно мягко. Правая рука поднимается и тянется к лицу рыжеволосой. Накахара поворачивает к нему лицо и глядит с такой злостью, что начинает дрожать ещё сильнее, отбрасывает протянутую к ней руку и дышит шумно сквозь стиснутые зубы. - Не смей, блять, меня трогать, – произносит – нет, рычит – мафиози. От вспыхнувших внутри чувств ей становится физически больно и снова хочется закричать. Она злится на себя: за то, что испытывает этот страх, за то, что показала его, за то, как предательски блестят слёзы в её глазах – от обиды, от ненависти, от неспособности всё это контролировать. Чуя злится на себя, потому что ей не всё равно, даже после миллиона раз повторений обратного. Накахара злится на бывшего напарника: за его бесконечные попытки умереть, которые преследуют её даже спустя годы после его ухода, за то, что ему хватило духу уйти, но не хватило – остаться в стороне. Она ненавидит его за то как звучит её имя на его губах после того, как он едва ли не вынес себя мозги. А ещё она так сильно, так отчаянно сильно ненавидит мысль о том, что умерла бы за него, если бы пришлось. Осаму поджимает губы, и на какую-то долю секунды уголки приподымаются как будто в попытке улыбнуться. Ладонь вновь поднимается в направлении рыжеволосой. Синие глаза горят в тусклом свете луны, пробивающегося сквозь разбитые окна старого амбара. – Всё хорошо, Чуя, – говорит темноволосый, убеждая в этом и себя самого. Мафиози от этих слов вздрагивает. Невзирая на иррациональный страх из-за того, что парень мог умереть минутами ранее, она так сильно хочет выхватить нож и воткнуть его ему под рёбра, что аж дышать трудно. По рукоять. Замереть на минуту, наблюдая как этот ненормальный блеск в его тёмных глазах исчезает. Прокрутить. Медленно. Наблюдая как струйка крови соскальзывает по губе вниз. Она так сильно этого хочет, но пальцы дрожат, а бешено колотящееся в груди сердце никак не успокоится, и теперь Накахаре хочется просунуть руку в собственную грудь, чтобы схватить сердце и заставить его замедлиться, лишь бы не стучало так быстро-быстро, разгоняя кровь и что-то ещё горячее по тонким венам. В какой-то момент всего становится слишком много: ненависти, страха, непонимания, что с ней происходит, желания убить и спасти одновременно, самого Дазая. Чуя делает маленький шаг назад, пошатнувшись. Протянутая к ней ладонь выглядит заряженным пистолетом, и рыжеволосая рвано вдыхает. – Ненавижу! – громко и хрипло срывается с губ Накахары, когда она позволяет всему вороху, собравшемуся внутри, вырваться наружу. Вырваться расползающимися красными узорами на белой коже. Чуя никогда не теряла контроль над этим и не уверена, что сделала это сейчас. Часть неё глубоко внутри на подсознательном уровне, не раздумывая, доверяет Осаму безоговорочно. Чуя ненавидит порчу, но рядом с Дазаем ей не страшно потерять в себе человека. Темнота не успевает окутать Накахару – подушечки тёплых пальцев мягко касаются щеки рыжеволосой. Вспышка голубого света ослепляет на секунду прежде чем рассыпаться маленькими искрами. Мафиози глотает ртом воздух, как будто не дышала несколько минут до этого. Кончики длинных пальцев бывшего напарника скользят чуть выше по скуле, позволяя ладони полностью накрыть холодную щёку Чуи. Мафиози жмурится, так сильно, что кружится голова, но в этот раз не сопротивляется, когда под едва ощутимым напором Осаму поворачивает её лицо к себе. – Чтобы привлечь моё внимание не обязательно активировать порчу, – он говорит с почти такой же привычной для него улыбкой, только голос звучит как-то не к месту слишком серьёзно. Накахара раскрывает рот, чтобы взорваться очередной порцией ругательств, поднимая на него взгляд синих глаз, но Дазай лишь едва качает головой, прикрыв глаза на долю секунды. И Чуя, сбитая с толку – едва ли не впервые, – замолкает, так и не заговорив. Большой палец выводит круг на её скуле – скулы у мафиози острые, и он не знает, как так выходит, что они не режут кожу его руки от одного только прикосновения. Он сглатывает, наблюдая за рыжеволосой, – всё в ней острое и колкое, как её любимый нож, скрытый под плащом. Осаму поддаётся вперёд ещё немного, и Чуе приходится поднять голову – разница в росте всегда её бесила. Рыжеволосая ведёт плечом, намереваясь отойти, – любимая шляпа падает на пол. Вместо того, чтобы отпустить Накахару, Дазай скользит второй ладонью по её щеке. – Я тебя ненавижу, – ей хочется закричать, но слова почему-то срываются тихим шепотом. Ещё секунда и она находит в себе силы поднять руки, упираясь в грудь бывшего напарника. Толкает его от себя, но первая попытка получается слишком слабой. Дазай улыбается – не так противно-сладко, как обычно. Непривычно мягко, совсем чуть-чуть снисходительно. Одна ладонь соскальзывает назад, к её шее, поднимается чуть выше, путаясь в огненных волосах. В синих глазах напротив мелькает испуг, но не тот, который он видел до этого. Её руки, всё ещё покоящиеся на его груди, предпринимают вторую попытку, пытаясь его оттолкнуть. По-прежнему получается как-то вяло. Затем снова – уже сильнее. – Убери от меня свои руки, – голос Накахары дрожит. Она моргает – раз, ещё раз, часто-часто, в попытке удержать проклятые слёзы. У неё нет причин плакать, но убедить себя в этом сейчас отчего-то не получается. Тонкие пальцы стискивают ткань бежевого плаща, сильно, до побелевших костяшек. – Ненавижу. Слышишь? – Я знаю, – выдыхает Дазай, наклоняясь вперёд. Прикрывает глаза, касаясь своим лбом её. – Я знаю, – повторяет едва слышно. – Я сама тебя прикончу, – пальцы, сжимающие его плащ, стискиваются сильнее. – Буду рад, – Осаму улыбается, притягивая мафиози к себе. Накахара пытается вырваться, но темноволосый лишь чуть крепче прижимает худое тело к своей груди и кладёт подбородок ей на макушку. Почему-то сейчас, чувствуя, как мафиози брыкается в его объятиях, он чувствует себя живым.