Хайлендия: Сказание о Древе Жизни

Луна была раздутой и болезненно-белой, как глаз утопленника. Она висела над мокрыми крышами, заливая мощеные улочки призрачным светом, от которого тени становились острыми, как осколки стекла. Алекс прижался лбом к влажному стеклу, и стужа от него тут же поползла под кожу. Внизу, в другом мире, отец подхватил на руки хохочущую девочку и закружил ее. Ее тонкий смех долетел до Алекса и застрял в ушах, даже когда семья скрылась за углом. Он не отводил взгляда, вглядываясь в опустевшее место, словно мог силой мысли вернуть их обратно. Его собственное дыхание оставляло на стекле туманное пятно, стирая и искажая улицу. Он медленно провел по нему пальцем, рисуя кривую линию. Что-то горячее и тугое сжалось под ребрами. Его пальцы сжались в кулак так, что костяшки побелели. Это была не простая зависть, не тот тупой, ноющий голод, который он чувствовал почти всегда. Это было хуже. Острое, злое желание, чтобы этой сцены просто не существовало. Чтобы он мог протянуть руку, как сейчас вел пальцем по стеклу, и стереть их, их смех, их радость с этой улицы навсегда. Эта мысль была настолько уродливой, что он вздрогнул. Во рту появился горький привкус, как от ржавчины. Он резко отпрянул от окна. Ледяной линолеум впился в босые ступни. В нос ударил знакомый запах застарелой сырости. Та жизнь, там, внизу, с ее смехом и теплыми руками, была иллюзией, картинкой за стеклом. А вот это — трещины на полу, похожие на паутину, въевшаясь вонь чужого несчастья, тихий кашель из соседней комнаты — было его реальностью. И в этой реальности были свои законы. Жесткие, как сталь. Ты усваивал их быстро, вбивал под кожу с первой же дракой, с первой же украденной порцией хлеба. Правил было всего два. Первое: бей первым, даже если не уверен, что прав. Потому что если ты не ударишь, ударят тебя, и никто не станет разбираться. Его костяшки пальцев почти всегда были сбиты, и он давно привык к этому тупому, ноющему ощущению. Второе, самое главное: у тебя есть только Маша, твоя родная сестра. И у Маши есть только ты. Маша усвоила первое правило даже лучше него. Он помнил, какой она была раньше — тихой, с глазами, в которых, казалось, отражалось все небо. Теперь ее голос был острым, как край разбитой бутылки, а взгляд — колючим. Она носила свою агрессию, как броню, и эта броня была такой толстой, что, казалось, под ней уже ничего не осталось. Воспитатели качали головами, а другие дети обходили ее стороной. За спиной шипели: «отродье», «яблоко от яблони». Говорили, их родители были убийцами, и они просто идут по их стопам. Алекс научился не слышать этого. Главное, что они были вместе. Против всего мира. Он посмотрел на спящую сестру. Вот сейчас, во сне, броня с нее сползла. Губы были расслаблены, ресницы чуть подрагивали. Она беззвучно напевала что-то себе под нос — мелодию без слов, обрывок колыбельной из мира, которого Алекс не помнил. Он не знал, как выглядели их родители. Наверное, они были похожи на тех людей с улицы. Иногда он пытался спросить об этом Машу. Но как только он начинал, она замыкалась. Ее глаза становились непроницаемыми, а на губах появлялась та самая жесткая складка. Он чувствовал, что за этой броней она прячет запертую на ключ шкатулку, которую боится открыть даже сама. Он научился не дергать за этот замок. Юноша соскользнул с подоконника и лег в кровать. Кости затекли от долгого сидения. Он хотел подойти и укрыть сестру одеялом получше, но ее кровать стояла у противоположной стены. Три метра холодного линолеума — расстояние, установленное воспитательницей, которая жаловалась на их ночные разговоры. Иногда, вместо уроков, они с Машей сбегали на задний двор, в свое королевство из сухих веток и прошлогодних листьев. Там, спрятавшись от всего мира, они шепотом строили планы на будущее — будущее, которое ощущалось таким же далеким и нереальным, как истории в книгах. Высокий забор с заостренными прутьями, окружавший приют, был границей их мира. Они знали, что однажды выйдут за него, но неизвестность пугала сильнее, чем привычная серость внутри. Им было всего по четырнадцать, но иногда Алексу казалось, что он уже доживает свою жизнь. Что он так и застрянет здесь, в этих стенах, пропитанных запахом хлорки и чужого несчастья. Большинство детей здесь учились быть незаметными, сливаться с серой массой, чтобы их не трогали. Но они с Машей не могли. Они были как два острых камня в мутном потоке — поток мог лишь обтекать их, но не мог унести с собой. Алекс ворочался, пытаясь найти удобное положение, но его тело казалось чужим, как ключ, не подходящий к замку. Глаза горели, отказываясь закрываться. Он натянул одеяло на голову, прячась от лунного света, который резал комнату на части, словно скальпель. Не помогло. Его разум был натянут как струна, бодрствуя так, словно проспал уже несколько суток. Внезапно тишину нарушил тихий скрежет. Алекс замер, потом резко сел в кровати. Окно напротив его кровати, которое всегда было плотно закрыто, было распахнуто настежь. Ледяной ноябрьский воздух хлынул в комнату. Он попытался встать, чтобы закрыть его, но ноги не повиновались. Ледяной обруч сковал его лодыжки и пополз выше, к коленям, к груди, сдавливая так, что стало трудно дышать. Он в панике дернулся, коснулся рукой колена — кожа под грубой тканью пижамы была холодной, как камень. Из окна в комнату начал вливаться густой, призрачно-белый туман, подсвеченный луной. Он клубился, заполняя пространство, и пах затхлой речной водой. Алекс понял, что он не один. В тумане было что-то, и оно двигалось к нему. Бесшумно, неотвратимо. Дымка перед его кроватью медленно рассеялась, обнажая силуэт незваного гостя. Это был не человек. Его тело было закутано в рваные лохмотья, а спутанные темные волосы скрывали лицо. Он был худ, как скелет, а кожа, видневшаяся на костлявых руках, имела серый, нездоровый оттенок, словно раскисшая бумага. Существо наклонилось. Из-под завесы волос раздался шипящий шепот, похожий на шорох сухих листьев. Костлявые пальцы, холоднее льда, впились в его локоть. Алекс открыл рот, чтобы закричать, но крик застрял в горле. Мир треснул, как стекло, и рассыпался на миллионы осколков. Последним, что он почувствовал, было падение в бездонную темноту.