Родственные души

Этот месяц Хосоку дается необычайно тяжело. То есть... Нет, он не то, чтобы работает как-то усиленно или его в институте грузят через чур (через чур, конечно, но к этому он давно привык), всё дело в его младшем брате. Не подумайте, он его очень любит, вот прям сильнее своей коллекции лего, но Чонгук просто... Сошел с ума? Если Хосок, это зефир, мягкий и почти приторный, когда стесняется, то Гук это самая настоящая шипучка. Снаружи он кажется вполне читаемым, вот вам леденец - ничего не предвещает беды, ты кладешь его в рот, может, чтобы скоротать время за домашней работой, может, чтобы избавиться от пряного вкуса после столовской еды, это не важно. На языке остается мятный, клубничный, да пусть даже вишневый вкус и всё так, как ты ожидал... Но потом во рту взрывается что-то. И снова. Ещё раз и ещё. И ты понимаешь, что во рту у тебя не просто сладкий леденец, а самое настоящее торнадо из мини-взрывов и пощелкиваний. Так и Чонгук. Хосок находится с ним в одной комнате, они общаются, смеются с чего-то. Хо уже начинает думать, что младший решил оставить идею на счёт того, что он его Соулмейт. Вот вам семейная идиллия, о которой мечтал Хосок перед сном, а потом этот леденец как заискрит. Его салют плавит воздушный зефир, коим является Хосок - он просто не выдерживает такого напора. Чонгук весь состоит из томных взглядов, теплых прикосновений, и этой улыбки. Хитрой, чеширской, но за неделю родной даже. Хосок вечно по комнате ходит с руками у лица - прикрывает горящие щеки, просто видите ли жарко брату и его голый торс почему-то работает. Типа да, Хосок подвисает часто. Не должен, ведь брат это в конце концов, а не крутой кун из дорамы. Зайчонок, младшенький, несуразненький и с глупыми шутками, да борьбой за плейстейшен. Ага, Хо пытался отобрать у него пульт две недели назад. Вероломно был схвачен и усажен на колени с манерно-издевающимся "Хочешь играть, играй так, хен", хен так играть не смог и пришлось отдать пульт лисьей морде. Хосок со вздохом вновь оглядывает развалившегося на своей кровати Чонгука. Этот обряд он совершает все тридцать дней, что тот дома. Каждый, божий вечер одно и тоже. Гук обычно с телефоном в руках (видно вены, хочется потрогать), со смолистыми волосами по мягкой подушке и без футболки. Совершенно не такой, каким помнит брата старший Чон, тогда всё было как-то спокойнее и яснее. Мелкий никогда бы раньше не вел себя столь бесстыже, даже если бы действительно захотел себе всего-всего старшего. Он бы задабривал Хосока по-разному, вроде полевых цветов на подушке светлым утром, помытой посуды, которой мама просила заняться Хо или смешных, по юнному влюбленных записок на зеркале ванной. Так всё это представлялось Чону в стальных объятиях посреди ночи, когда Хосок серьезно размышлял, что было бы... Если бы Чонгук не уехал. Если бы этот парень, что не хочет выпускать его из капкана своих рук на протяжении всей звездной ночи, действительно жил бы пять лет дома? Что было бы с ним, когда надпись первый раз показалась за ухом? Паниковал бы или сильно расстроился? Наверняка бы расстроился. Хосок помнит братишку, что тайком рассказывал о Дженни из параллельного класса, у той волосы длинные, волной спускающиеся на плечи и губы бантиком с мягким блеском на них. Не может тот Чонгук-и, быть этим Гуком. Разные до безобразия. Хосок обводит взглядом профиль брата, подсвеченный излишне-ярким экраном мобильника. Хосок вдыхает с волос того шампунь, что вообще-то общий, но на волосах младшего какой-то другой. Волосы пахнут запретом. Нельзя вдыхать и запускать этот аромат в легкие. Можно влюбиться в этого совершенно незнакомого парня. Когда Чонгук убирает телефон под подушку и собственнически притягивает Хосока к себе ещё ближе, тот не бурчит как обычно. Тихо утыкается в плечо. Остается таким же тихим, когда Гук который раз целуют в лоб с мурлычущим "Сладких снов, солнце". И когда тот засыпает, ещё более тихо тянется вверх и на секунду задержавшись, подается ближе и еле-еле касается губ "Спокойной ночи, мелкий".

Мелкий ещё не спит.