Родственные души

Хосок после Универа ни рыба - ни мясо, ни туда - ни сюда, лечь бы и уснуть, но и кушать хочется. А ещё телек бы посмотрел - расслабился, но ведь задания есть и вообще... К чёрту. Вздыхает очередной раз, ярко улыбается сам себе в зеркале, говорят, когда без причины лыбу давишь, настроение действительно поднимается. А затем на кухню с присвистом по теплому полу, что пахнет лимоновым порошком и вскоре скольжение в махровых носках по плитке до холодильника. Хосок любит свою жизнь. Хосок любит и хлопья медовые, и молоко двух с половиной процентное. - Всего две пары? - Сзади руки оплетают талию, а по голосу слышно, что улыбается той особой - хитрой, но сейчас скорее кроличьей. И да, брата любит. Пусть такого своеобразного, но родного-родного, и теплого и вообще замечательного. - Да, Гук-и. - Хосок распрямляет спину, вытаскивая со второй полки то самое молоко, да холодильник закрывает. Младший ни на секунду не отлипает. - Не устал ещё дома торчать? - А должен? - Чонгук вдыхает запах брата, мирно прикрыв глаза. Слишком сильно манит, чтобы отступить хотя бы на шаг, так велик соблазн всю жизнь стоять вот так вот, - спина к груди. - Чонгук-а, я кушать хочу, отпусти. - Только видимо у старшего брата другие планы. И Гук послушно опускает руки. Вовсе не потому, что внезапно совесть приобрел или что-то в этом роде, не из-за того, что невинно послушал протест, - к такому он уже давным давно привык. В действительности всё проще - младший Чон понимает, что братик по правде голодный сейчас как волк, будет плохо, если Чонгук не сможет позаботиться о старшем, и не накормит его. Он забирает и молоко и хлопья, даже за глубокой тарелкой тянется сам. "Готовит" Хосоку быстро и на стол еду ставит. Хосок смеется ярко, ярче солнца. - А как я сам себе потом еду буду готовить? - А я всю жизнь тебе сам буду. Какое к черту потом? - Улыбается так, что глаза в щелки превращаются, а Хо наоборот - замирает. Опять он за своё. Вновь Чонгук напоминает ему о том, что бредит братом, что видит в Соулмейтах только его, ну вот как. Как с этим справляться? - Чонгук... - Недовольно бурчит Хосок, присаживаясь за стол. Ему тяжело, он ест и вздыхает, ест и вздыхает, а потом как дернется от того, что на плечи легли ладони. Слишком глубоко погрузился в свои мысли. - Хён. - Если бы Хосок поднял глаза на брата, то его сердце тут же бы задребезжало, однако он смотрит в тарелку, где в белом царстве плавают пухлые хлОпушки, и остается относительно спокойным. - Сколько можно противиться? - Чему? - Ты поцеловал меня вчера. - Ладони брата съезжают вниз по груди, и он мягко обнимает Хосока со спины, прижавшись грудью к спинке стула, на котором сидит старший. - Есть оправдания? - Сказано на то самое чувствительное ухо, и Хосока прошибает заряд в тысячу мегаватт. - Я не... Гук-и... Мягкий смех младшего до краев заполняет солнечную кухоньку. - Почему ты так сильно упираешься? - Я... - У Хосока ложка в руке дрожит, которую он всё почему то не отпустит. Cекунды молчания тянутся, и, сам не зная почему, Хосок внезапно психует и ложку в тарелку роняет, руки брата скидывает быстро и ещё быстрее линяет в комнату. Позорно сбежал? Что вы, - разумно катапультировался. Чонгук лишь головой качает. Три года ждал и ещё подождет. *** - Чонгук... - Дыхание спирает, хотя младший ещё и не сделал ничего. Лишь оглаживающим движением прошёлся по втянутому животу Хосока даже не под футболкой. - Хён, ты не можешь сопротивляться этому... Оба сидят на заправленной кровати, Чонгук со спины прижимает к себе брата, а тот в свою очередь тонет в своем природном смущении и неуместной панике. - Неправильно. - С тяжелым вздохом. - Понимаешь ведь... Чонгук! - Приглушенно вскрикивает, когда рука Гука нагло скользит под футболку, слегка царапнув бархатную кожу над поясом домашних шорт. - Гук-и, стой. Тот игнорирует протесты старшего с завидной упертостью. В его голове всё просто - если бы действительно не хотел всего этого, встал бы уже и ушел, но ведь нет, Хо до сих пор в объятиях, дышит с придыхом, с замиранием, а щеки красные-красные, и это значит, что и не хочет по-настоящему уходить. - Не бойся. - Шепот доверительный, манящий своей спокойностью. - Это же я, да? - Чёрт, Чонгук. - Хосок жмурится, когда младший настойчиво тянет домашнюю футболку хёна вверх, снимая и откидывая к ногам на пол. Чон припадает сладким поцелуем к манящей шее брата, что в темноте просто сияет софитами, такая вот она притягательная. Пальцы проходятся по торсу и Чонгук ошалевше от вседозволенности прикусывает гладкую кожу плеча, что отдаёт солоноватым вкусом. Хосок глухо мычит, запрокинув голову, сильнее сжимая в хватке запястья брата. Он потерялся как-то на секунду, когда поцелуй окрестил его шею, а когда вновь начал соображать, его уже укусили в плечо. Прийти в себя не представлялось возможным, так что самые сильные тормоза были уже откинуты. Остались, конечно, ещё сдерживающие факторы, но они совершенно незначительные, да? Чонгук ведь всего лишь гребанный, родной брат! Чонгук тем временем ни о каких таких глупостях даже не думал, да и какое тут мышление, когда в миллиметровой доступности находился пахнущий ментоловым гелем для душа Хосок. Тот, о ком мечтал в далекой Бразилии года три, безумно и отчаянно желая вернуться домой, чтобы просто увидеть, потрогать, почувствовать родное тело... Тот, чьё присутствие распускает в груди желания не свойственные обычным родстевнникам, да и какая к чёрту родственность, когда пожар охватывает грудную клетку и низ живота, стоит Хосоку просто прижаться во сне к бушующей изнутри груди Чона. Это уже клиника. Это уже пропасть такая, что не выбраться, остается только метить кожу на шее, всасывая в рот резко, покусывая, а затем сразу же зализывая шершавым языком. Только так можно хоть немного остудить пыл младшего. - Кх... - Хосок хрипит, когда брат подушечкой указательного пальца давит на сосок. Его плечи дергаются, когда ко всему этому "издевательству", ладонь Гука приземляется на живот и проводит надавливая на чувствительное тело гораздо ниже пупка, вызывая резкий прилив крови к лицу и ещё одному важному органу. Старший самым честным образом старается не издавать сенён-ай-ных звуков, типа всхлипов и сдавленных стонов, но позорно сдается языку Чонгука, когда тот обводит ебанную, чувствительную мочку уха. - Гук, бл... - И ангелы матерятся, только этому не дали закончить, прервав резким опрокидыванием на кровать. Ловко перевернувшись, Чонгук с б е з у м н ы м взглядом навис над братом. Будильник на ухо трезвонит то ли спасительно, то ли раздражающе. Хосок ошарашенно глаза распахивает, чувствует сразу тяжесть руки младшего на груди, а ещё кое-что, чего быть ниже пояса не должно. Дожили. На родного брата встал. Ужас пронизывает каждую клеточку жалкого существа по имени Чон Хосок, который не может совладать со своими какими-то тупыми и животными желаниями. Какого черта? К сжигающему чувству стыда добавляется ещё одно неуместное чувство. Брата он хочет. Понимает, что умом тронулся, но поделать ничего не может. Уже под теплыми струями душа, после того, как дал организму необходимую разрядку, Хосок решает, что это уже край. Пора с этим всем что-то делать.