Hollow

Стены давят. Разрушают, переходя в физическую боль. Это невозможно терпеть. Почему эту боль всегда приходится переживать в одиночку? Почему рядом нет одного из тех супергероев, готовых уничтожить эти стены для тебя? Чем он хуже долбанной Мери Джейн? По комнате раздается тихий стук. Хосоку бы очень хотелось притвориться спящим, вот только ему не пять лет и, ну знаете, пора взрослеть. — Милый, ты в порядке? Господи, как же Чон ненавидит эти нотки в голосе матери. Все ее слова, словно до краев пропитаны виной. Вот только она ни в чем не виновата. Нельзя винить людей в неспособности принять что-либо, кажущееся им противоестественным, даже если это связано с их собственными детьми. — Эмм, да? Не переживай, мне уже лучше. Но, я бы хотел… То есть, я не думаю, что смогу сегодня, эмм… — Как же его это раздражает — постоянное чувство того, что ты нахрен занимаешь вечное звание самого отстойного сына на планете. Не то чтобы это не было правдой. Парень слышит тихий вздох за дверью и готовится к худшему. — Хосок-и, мне кажется, что тебе всё-таки стоит снова пойти к нему. Господин Мин — один из самых лучших специалистов и он точно сможет помочь тебе с твоими… проблемами. — Чону хочется орать, но только на самого себя. Если бы он сдержался и не облажался вчера перед мамой, все было бы в порядке и его матери не пришлось бы снова просить его продолжить «лечиться». Парня это сводит с ума. Он не болен, ясно? Он такой, какой есть. У него были проблемы и он справился с ними по-своему, он не хотел умирать. Он не долбанный подросток. Он был просто расстроен. Чувство, словно тобой снова воспользовались и выкинули не проходит так быстро, как хотелось бы. Иногда Хосоку кажется, что оно не пройдет никогда. А во всем этом: в том, что его снова разрывало изнутри и вывернуло желудочным соком на кухонный пол прямо перед его матерью, чередуясь жалкими рыданиями, что ему теперь опять придется идти и открывать свою душу постороннему человеку, что он снова разочаровался в себе и в тупой влюбленности, виноват гребанный Ким Сокджин. Или Хосоку просто хочется в это верить. Ведь всегда легче наезжать на маленькую верхушку айсберга. — Милый? — Да, мам, я слышу. — Ты же понимаешь, что мы… — с твоим отцом — хотела она сказать, но промолчала. — Будем любить тебя несмотря ни на что. — Да, я понимаю. — Нихрена он не понимает. Все совсем не так. Мама отдалилась от него, когда узнала, что ее единственный сыночек, Аля гордость семьи — гей, да ещё и так сильно, что это расстояние уже не измерить никакими инструментами. Ему страшно подумать, что скажет отец. Хотя он наверняка немедленно вернётся из своей очередной дохрена важной поездки и займётся серьезным перевоспитанием сына. Господи, это наверняка разобьёт его гордость в ничто. Хосок так жалеет обо всем, серьезно. Ему так жаль, что вина тихо ломает его пополам под натиском воспоминаний, ему иногда так сильно хочется кричать, но он не может. Ему так жаль, ведь все это было зря. Он бы хотел, чтобы мать никогда не узнавала об этом, потому что Хосок знает ради кого он пошел на признание. Этот человек никогда не заслуживал такого. Ему так жаль, что он понял это слишком поздно. Наверное, не стоит винить ни в чем Сокджина, ведь это не его вина, хоть и поступил, как ОН. Пусть, даже если Хосок снова захлебнется в своих чувствах, он больше не будет никого винить. Хватит с него. Чон мягко проводит по ощутимым линиям на запястье и вздыхает. Пора прекратить разочаровывать близких людей. — Я запишусь к нему, не волнуйся. — Он слышит радостный писк на другой стороне от стены и его губы трогает легкая улыбка. — И… Прости меня за вчерашнее, ладно? — Милый, тебе не за что извиняться. Улыбка исчезает с лица. Хосок расцарапывает дорожку на руке. Ага, как же.