Нас было трое

В ясное апрельское небо устремились голуби. Я невольно засмотрелся, как птицы, вывернувшись из-под черного автомобиля, легко и непринужденно поднимали свои серые тела все выше. Они пронеслись над залитой солнечным светом лужайкой, над людьми, над цветами, и исчезли за кронами деревьев. Некоторое время я смотрел в том направлении, обшаривая глазами верхушки деревьев и небо над ними, словно надеясь увидеть птиц еще раз. Рядом сухо откашлялись, и этот звук одернул меня, словно бы порицая за то, что отвлекся. Я вновь опустил глаза. Прямо передо мной стоял гроб. Большой, покрытый лаком, ящик, навсегда скрывший совершенную красоту лица. Священник нудно зачитывал слова, до которых собравшимся не было никакого дела. Шляпки женщин подрагивали, но не от ветра, а от тихих рыданий. Мне они казались грибами, почерневшими от рассола. Отличное сравнение, учитывая, что лица убитых горем женщин сейчас блестели от слез и соплей. На мгновение появилось желание улыбнуться собственным мыслям. Но траурное настроение все же пересилило, и мои губы вытянулись в тонкую полоску. Но укола совести не последовало.       Единственным светлым пятном были цветы. Море цветов. Я чувствовал их аромат. Слишком приторный от такого обилия. Такими темпами, скоро прилетят пчелы или какие другие твари. Я было подумал, что так и произошло, заметив движение. Но оказалось, что это начали опускать гроб. Вот он момент, когда всхлипывания и рыдания становятся громче, слышатся причитания и неловкие слова, призванные успокоить и хоть как-то облегчить боль утраты. Мои губы по-прежнему крепко сжаты. Уже потому, что подступающие слезы начали выжигать глаза изнутри.       Я поднял глаза к этому бескрайнему небу, вгляделся в синеву, в которой растворилась стайка гребанных голубей. Некоторое время назад.       Юнхо бежал во всю прыть, выдыхая белесое облачко пара. Его уши горели, на губах сверкала улыбка. На несколько секунд показалось, что роднее обшарпанного здания метрах в пятидесяти от него ничего и быть не может. Он — часть этого маленького, но бурлящего молодой и сумасбродной энергией, мирка… … Отец Юнхо, всеми уважаемый бизнесмен, как назвали бы его продвинутые жители Соединенных Штатов, искренне верил, что только учеба в хорошем вузе заграницей сможет сделать из его сына человека. И не просто достойного мужчину, а наследника стремительно растущей компании по производству бытовой техники. В семидесятые промышленность развивалась семимильными шагами. Разумеется, это стало возможным только с помощью Америки, а та в свою очередь усердно строила на юге полуострова военные базы. С запада пришли не только капиталы, но и субкультура, девчонки все короче обрезали свои юбки, а парни щеголяли длинными патлами. За что их толпами загребали в полицейский участок и принудительно, часто силой, отрезали волосы. И вот, после очередного такого привода, на семейном совете было решено, что Чон Юнхо отбывает учиться в Штаты. Конечно, отец решил отправить единственное чадо так далеко не без умысла — учеба, служба в армии или работа по востребованным специальностям практически гарантировали в будущем американское гражданство.       Так молодой человек и оказался далеко от дома. Бостонский университет встретил его вполне радушно. Учитывая некий «дар» господина Чон учебному заведению, его приняли в середине семестра и заселили в общежитие. Несмотря на свое страстное увлечение западной музыкой, Юнхо всегда учился довольно легко и успешно. Его оценки удовлетворили комиссию, и сейчас главной заботой были лишь углубленные занятия английским. Адаптация прошла вполне себе гладко благодаря одной девушке. Почему-то ее привели в восторг миндалевидные глаза, смуглая кожа и акцент парня. Во многом благодаря ей, ну и природной доброжелательности, вскоре Юнхо мог похвастаться парой-тройкой друзей, с которыми проводил досуг, прослушивая модные пластинки и отбивая пятки, танцуя в полуподвальном помещении, в котором устроили небольшой актовый зал. Даже если у него и были замашки богатенького сынка, бесхитростный быт студенчества сгладил углы, и он отличался от парней, приехавших из маленьких захолустных городков, лишь разрезом глаз. Конечно, не обходилось и без стычек. Расисты, националисты и просто говнюки, утверждающиеся на чужой счет, пытались устанавливать свои правила игры. Драки случались редко, ибо наказывались довольно сурово, а вот словесные баталии проходили ежеминутно. Плохо ли хорошо, первый год учебы остался позади, за ним последовал второй…       Зима напоминала о своем скором наступлении утренними заморозками. Лужи, напоминающие мутные зеркала, и пожухлая трава, покрытая серо-серебряной пылью, составляли довольно унылый пейзаж. Деревья стремительно теряли листья, и те устилали дорожку, которая связывала жилые корпуса и столовую. Трехэтажные здания были ровесниками университета, и время оставило на них свои отметины. Иногда трубы потрепанной канализации давали сбой, и студенты плелись завтракать, зажимая носы от вони. В двух рядом стоящих зданиях жили юноши, девушками было оккупирован тот корпус, что стоял на возвышенности и прятался за липами. Студенческий городок прятался за высокой оградой.       Карманные деньги теперь парень решил зарабатывать сам. И не столько из необходимости, сколько из-за волнений сердечных. Джессика Дин, та самая девушка, пришедшая на помощь растерянному новичку, подрабатывала в столовой, чтобы накопить денег на каникулы в День Благодарения. Бойкая, легкая на подъем, она находила общий язык со многими. И хотя на курсе было много девчонок покрасивее и побогаче, а Америка уже не казалась странной и чужой, Юнхо не мог не думать о ней. Рыжая бестия просто околдовала его. — Угадайте, кто теперь будет работать в утреннюю смену в столовке? — улыбаясь в тридцать два зуба, Юнхо вбежал в актовый зал, где его друзья, Пол Квин и Чарли Андерсон, разыгрывали партию в карты. — Ой, даже не знаю, — Пол, курносый, с крупными веснушками и зубами парень подмигнул визави. — Сдалась тебе эта Дин, — фыркнул Чарли. — Жопой чую, не стоит тебе с ней связываться. — Завидуй молча, — Юнхо был настроен решительно. — На что играете? — Ставка пять центов. — Это случаем не те деньги, что тебе прислали на новые ботинки? — Ой, да брось! — Чарли хрипло хохотнул. — Если я не сдам математику, то новые ботинки мне выдадут во Вьетнаме. — Угу, в них и закопают, — Пол покосился на книгу, за чтением которой его и сцапал приятель. — Нам бы позаниматься, а не в карты дуться.       Юнхо и Чарли не присоединились к игре. Один больше интересовался праздным времяпрепровождением, другой думал только о Джессике. Еще бы, с завтрашнего дня они будут проводить еще больше времени вместе. Юнхо немного волновался. А потому весь вечер обдумывал, с чего начать ничего не значащую беседу. Она не должна заподозрить его недружеский интерес. Хотел бы он встречаться с ней? Да, очень.       Следующим утром он надел новые джинсы и рубашку. Почувствовал себя идиотом — ему предстояло два часа сгребать с тарелок остатки еды, а после таскать ведра с водой и помоями. В таких тряпках нужно на свидания ходить, а не работу. Парень быстро переоделся. Старые брюки и футболка лучше подходили случаю. Но не выделяли его из других таких же, украдкой поглядывающих на мисс Дин. Джессику словно окутывал ореол соблазнительности. Невысокая, с болезненно белой кожей, с длинными, вечно торчащими в разные стороны рыжими волосами — в девушке ярко проявлялись ирландские корни. Отличалась она и воинственностью, и многие рассчитывали увидеть ее в составе студсовета. Она никогда не носила юбки, громко смеялась и хотела стать юристом, чтобы «надрать жопы этим заносчивым мужланам».       В семидесятые народные массы трясло: напряженные отношения с Советским Союзом и набиравшая антипопулярность война во Вьетнаме, растущий экономический кризис, зачатки движения пацифистов и близкий апогей борьбы за гражданские права чернокожих, сексуальная революция и до жути стремительное распространение наркотиков. Студенты собирались в кружки, которые быстро от идеологической войны и памфлетов переходили к радикальным действиям. Сказывалась юношеская тяга к справедливости и романтизация борьбы с навязанной системой. Юнхо, будучи умным молодым человеком, решил, что такая непростая девушка, как Джессика Дин интересуется событиями, которые развивались в стране. На этой кобыле он и подъехал к ней в столовой. — Привет, — Чон ощутил робость, обратившись к Джессике. — Ээ… непыльный сегодня день, да? — Угу, даже удивительно, — Джесс вытерла капли воды с щеки. — Не ожидала, что ты решишься на работу. — Почему? — Не нуждаешься, — прямолинейно заявила девушка, смеясь. — Хочешь сказать, я отбираю место у того, кому действительно нужны деньги?       Джесс вытаращила на него глаза, потом расхохоталась. Как всегда звонко и громко, на них обернулась поглазеть вся столовая. — Любая работа заслуживает уважения, как и любой трудящийся. Сюда никто особо не хотел идти. Ты молодец, Юнхо!       Парень улыбнулся. — Видела уже художества? — он тут же забросил удочку.       Джессика опять рассмеялась. Речь шла о первом корпусе, на стене которого ночью кто-то оставил красноречивую надпись. — Угу. Это было феерично! «Убирайтесь из Вьетнама, убийцы!» И что-то там про президента и его половую жизнь.       Юнхо улыбнулся. — Мне нравится, как работает свобода слова в этой стране. И борются с ней деликатно — лозунг про Никсона занавесили тряпкой пока нет возможности перекрасить, и ищут виновного. У нас бы собрали всех учащихся и отлупили палкой. — Это намного гуманнее. Здесь шутника просто исключат, — лицо Джесс посуровело. — И сразу же отправят на войну. Можно считать это смертным приговором. — Думаешь, это кто-то из парней? — Я знаю несколько сумасшедших баб, способных на такое. Но, думаю, все же это ваши. — М? С чего бы? — Будь это девушка, то использовала бы помаду, — усмехнулась девица. — А еще цветы, ленты или нижнее белье. Чтобы заявить о позиции с точки зрения слабого пола. Женщины заинтересованы в прекращении войны едва ли не больше мужчин. — Все больше людей подписывает петицию против военных действий, думаю, скоро все закончится. — Вряд ли. Проблема в том, что этими петициями правительство подтирает задницы в своих кабинетах. Именно здесь нет места деликатности. Нужно открыто заявить протест. — Организовать митинг? — Да! — Студентам запрещено участвовать в подобном. — Нам не запрещено высказываться против того, что мы считаем преступным.       Джессика аж воспылала праведным гневом. Юнхо смотрел на нее влюбленными глазами. Однако ему, как иностранцу, нельзя было и помышлять об участии в авантюрах, которые они обсуждали. А поэтому он вынужден был ограничиться лишь дискуссиями про все то, что так злило его красавицу. Именно беседы сблизили их еще больше, а потом они и вовсе стали встречаться. Проводили вечера в местном кинотеатре или зависали за столовой в компании таких же «несогласных». Подруга Джессики Кассандра невзлюбила Чона, считала трусом. Может быть, была в чем-то права. Да, ему так же угрожал вылет из университета, но не зелень вьетнамских джунглей грозила парню, а высылка из страны без права вернуться. Тогда он потерял бы Джессику навсегда. И этого боялся больше всего в жизни.       Юнхо по прибытии в Штаты потрясла открытость молодежи. Они целовались на улице, свободно говорили о сексе, а в колледже едва бы нашлась хоть одна невинная девушка. В кармане каждого уважающего себя молодого человека всегда имелся презерватив, а девчонки не краснели, обсуждая свою половую жизнь.       Запустить руку в лифчик Джессики Юнхо умудрился уже в канун Дня Благодарения. Поздним вечером они сидели за столовой, курили и целовались. И Джесс сама положила его ладонь себе на грудь. Ее притягивал взгляд парня, практически черные глаза и волнительный изгиб губ. Его бронзовая кожа отличалась от ее, запах его тела волновал. Поэтому она не возражала, когда тонкая ткань рубашки поддалась его рукам. Юнхо проник под белье и сжал полную грудь девушки, зажал сосок между пальцами, ощущая, как тот наливается и твердеет. Они вновь поцеловались, и на этот раз их языки сплелись с настоящей страстью. Однако ощупать всю себя Джесс не позволила, коварно подогревая влюбленность Юнхо.  — Ребята! Смотрите! — в комнату неудачников, которые не смогли поехать праздновать День Благодарения домой, ворвался второкурсник. Он размахивал газетой, состояние которой говорило о том, что ее с трудом вырвали из чьих-то лап.       Юнхо тоже поднялся со своей койки, подошел и склонился над фотографией, отпечатанной на всю страницу. И сразу же узнал Джессику. Она стояла спиной к фотографу, чуть повернув голову в направление толпы полицейских, пытающихся разогнать пикет. Это могла быть и другая девушка, таких в Америке было полно, но что-то в ее позе подсказало Чону, что это она. — Они-таки организовали митинг, — с недоверием и удивлением пробормотал сосед Юнхо по комнате. — Вместо того, чтобы жрать индейку и переругиваться с мамашей, намалевали плакаты и поехали к городской ратуше! Идиоты! — Их явно перехватали и уволокли фараоны. Вряд ли они вернуться на второй семестр. — Не, если первый раз поймали, отделаются испугом. — А это кто? — Юнхо только сейчас рассмотрел рядом с Джессикой незнакомого типа в темной куртке и бейсболке. — Вроде не наш, больно лохматый. — Хех, — парень, который принес газету, плюхнулся на ближайшую кровать. — Тут из наших только Джесс, Кассандра и трое придурков из студсовета. Остальные из местных разнорабочих, которых не устраивает направление политики. Выходцы из разных районов и гетто, французы, китайцы, негры. Революционеры хреновы. Громче всех орут, больше всех недовольны. — Говорят, их кто-то финансирует. — Да, я слышал. — Юнхо скрестил руки на груди. — И этот кто-то действует скрытно, провоцируя беспорядки и дестабилизацию, прячется за малолетками. А те вообразили, что являются реальной силой и к ним прислушаются. — Ты разве их не поддерживаешь? — Я против войны, — Чон пожал плечами. — Но считаю, что насилием насилие не остановить. — Моралист, — усмехнулся кто-то из парней. — Да тебе плевать на Америку.       Атмосфера в комнате накалилась.       Юнхо мерил шагами парковку, вытягивал шею, всматриваясь вдаль. Он ждал, когда приедет Джессика. Согласно правилам, ворота закроют через полчаса, и тогда опоздавшим придется провести ночь где-нибудь в городе, а потом еще и схлопотать выговор. Он волновался, учитывая последние события. Из газет он узнал, что несколько студентов не только в Бостоне, но и других городах попали в участок, и уже начались отчисления. Ходили слухи о первых повестках таким вот провинившимся.       Темно-синий форд показался в конце улицы. Юнхо прищурился, заметил ярко-рыжую шевелюру и ощутимо расслабился. Джесс влетела на территорию кампуса, мастерски припарковалась. Выскочив из машины, помахала с радостной улыбкой парню. — Привет! — Привет, я уж думал, ты не вернешься в универ.       Девушка заметно скисла. Помявшись, она кивнула на машину. — Давай поговорим.       Юнхо почувствовал, как засосало под ложечкой. Он забрался в машину. От двигателя в салоне было приятно тепло, пахло сигаретами и кожей сидений. Джессика стянула перчатки, некоторое время сидела молча. — Видел газеты? — Угу, ты очень фотогенична.       На мгновение Юнхо показалось, что между ними образовалась стена. Джесс была все та же, смешливая, но уверенная в себе, однако девушка заметно отводила взгляд, избегая парня. Чон дотянулся до ее ладони, сжал. — Тебя тоже забрали тогда? — Нет, мы успели убежать. Но многих наших замели. — Наших? В смысле, сокурсников? — Юнхо, я… ты знаешь, мое отношение к войне… я не могу оставаться в стороне, когда могу помочь. — Каким образом? Думаешь, разрисуете заборы и побьете окна, так они выведут войска? Ты ведь изучаешь право, знаешь, к чему приведут такие действия.       Джесс поморщилась, и Юнхо понял — подобную лекцию она слышала уже не раз. — В городе мы познакомились кое с кем. У них организована целая подпольная сеть. — Это бандиты, Джесс. — Нет. Эти люди хотят того, чего и мы! Все так сложно… Ты не знаешь, не понимаешь… — Я видел газеты. — Там пишут чушь! Мы не переступали черту закона, все было мирно, нас спровоцировали. — Нас? Джесс, ты впервые была там. — Но не последний! Я встретила своего давнего друга, и он много чего рассказал, буквально открыл глаза. Я хочу сходить на собрания, узнать все-все! — Кто друг? Тот чувак в бейсболке, да?       Дин облизала губы. Ее пальцы дрогнули, судя по всему, ей очень хотелось закурить. — Да. — Я не знаю, что там за собрания, но дорожка подобных борцов часто заканчивается терроризмом. И ты это знаешь. — Я не хочу с тобой ругаться, Юнхо. — Я тоже. Но ты ведь понимаешь, что те люди идут неверным путем. — А ты понимаешь, что разговорами не помочь?! Это ваше корейское мировоззрение, человеколюбие и пацифизм… — У человеколюбия нет национальности. — В моем родном городе вчера были похороны, — голос девушки задрожал. — Гроб даже не открыли, сказали, что он подорвался на мине и тело изуродовано. И все! Родителям медальку дали, поблагодарили за сына и уехали! Это был мой сосед! Мы ходили в одну школу и летний лагерь!       Джесс зажмурилась, сдерживая слезы. Ей нравился Юнхо, нравилось его спокойствие и рассудительность. Среди обезьян, наполнявших кампус, он был словно леопард, вроде и часть джунглей, но все равно один. Она наблюдала за ним украдкой и чувствовала, как тело отзывается жаркой волной. Ее покоряли его необычность и умение отстаивать свое мнение, упрямство и странно сочетающаяся со всем этим мягкость. — Джесс, тебе лучше не встречаться с теми людьми. — Тссс, — девушка смахнула влагу с ресниц, забралась на сидение с ногами и прижалась к парню, накрыла его губы своими. — Довольно разговоров. — Но…       Юнхо захлебнулся словами, когда одежда девушки полетела на заднее сидение.