Нас было трое

      В ясное апрельское небо устремились голуби. Они бешено залупили крыльями по воздуху, отчего я невольно вздрогнул. Вообще не люблю резкие звуки, каждый раз аж подбрасывает. И сердце стучит, как сумасшедшее. Я опустил голову, прикрыл глаза и медленно сосчитал до десяти, чтобы успокоить расшалившиеся нервы. Летучие твари! Помню, в детстве я с кулаками бросался на любого, кто стрелял по птицам из рогатки, сейчас бы переломал им крылья и проехал по тушкам катком, вминая в асфальт. Уверен, моя любовь согласилась бы со мной. Прямо передо мной стоит гроб. Я не вижу его, но знаю, что на лакированном боку мое отражение. Наше отражение. От этой мысли появилось острое желание посмотреть. Раздавшийся рядом сухой кашель снова напугал. Как дурак, я вновь вздрогнул. Закусив губу, вновь зажмуриваюсь и проклинаю все на свете. Шмыгают бабы, священник бормочет какую-то дичь про вечную жизнь, голова уже кружится от приторной вони цветов. Сейчас для общего веселья только пчел да ос не хватает, ну или какие там жуки слетаются на сладкий запах? Хотя, они б разогнали весь этот цирк. От этой мысли губы сами поползли в стороны, но я поборол улыбку просто нечеловеческим усилием воли.       Плач усилился, что-то зашуршало, и я понял, что начали опускать гроб. Вот он момент. Когда не стыдно выплеснуть сдерживаемые эмоции, когда любое их проявление можно списать на горе. Я сжимаю губы и жмурюсь так, что ресницы грозят отвалиться. Но горячие слезы обжигают, и плотина вот-вот прорвется. Некоторое время назад       Ким Джеджун сидел на ступенях публичной библиотеки, курил и читал газету. Его интересовали только колонки с политическими новостями. … Джеджун практически всю жизнь сражался. В детстве он постоянно ходил в синяках, местный участковый видел его чаще собственного сына, но он гордился своей храбростью. Ведь не боялся встревать в спор, не боялся отбивать собаку у жестокой детворы, не боялся наорать на мать, тягающего плачущего ребенка из песочницы. Он ощущал себя Робин Гудом, и пронес это чувство через всю жизнь.       Кимы уехали за океан, когда глава семейства прознал, что его навыки в сварке очень и очень востребованы в Америке. Он, как и многие эмигранты, верил, что найдет свое счастье в богатой стране, осуществит мечту и проложит дорожку в светлое будущее для своих детей. И он с удвоенным рвением взялся воплощать все это в реальность. Но даже не успел толком понять, куда угодил и во что вляпался, как умер от инфаркта, оставив беременную жену с малолетней дочерью в чужой стране практически без гроша в кармане. Джеджун появился на свет в грязной халупе, именуемой больничной палатой, и очень рано приучился не плакать. Он начал понимать несправедливость жизни, переехав в одиннадцать лет в маленький городок Харвич в штате Коннектикут. Его мать нашла работу секретаря в небольшой фирме, он со старшей сестрой пошел в школу, где и начал свои похождения.       Ким Джеджун был обычным мальчиком с необычной внешностью. Его большие глаза, пышные черные волосы и тоненькое тельце почему-то не понравились большинству сверстников. Но и он не стремился дружить с малолетними дебилами, которые, не сумев пройти отбор в бейсбольную школу, выплескивали энергию в хулиганские проделки. Маленький тоненький Дже дрался с одноклассниками, бросая тень на семью и тем самым воздвигая стену отчуждения с сестрой и матерью. Он ладил только с девочками, за что получал бОльшую долю насмешек. Ему нравилась одна из них, высокая, выше него на пол головы, симпатяжка с копной медно-рыжих волос. Ее звали Джессика…       Джеджун намеренно покупал независимую периодику, которая под стремительной глобализацией СМИ в скором времени грозила исчезнуть, но именно в этих газетах печаталась правда. Дже не интересовали Эсквайер или Нью Йоркер, там печатали то, что разрешалось сверху, а значить приводить некоторые выдержки из них на собраниях было нельзя. Его намерением было просветлять умы, а не напускать еще больше пыли. Дже, вместе с соевым молоком впитавший идеи американской независимости, жестко воспринимал внешнюю политику Белого Дома.       Дочитав до конца, молодой человек отложил газету и вытащил из кипы новую. Все больше издавалось «деловых» газет, для широкой аудитории оставались считаные скучные издания. До цветных, напоминающих форматом телевизионные программы и шоу, оставалось еще лет десять. Антивоенная группировка, в которой он состоял, набирала силу. К ним примыкали студенты местных колледжей и университетов, горячие головы, готовые идти штурмом и на Вашингтон, если потребуется. Атмосфера всеобщего понимания, когда единая великая цель объединила столько людей, воодушевляла. Поэтому в свободное от мелких подработок время он без устали носился по городу, разнюхивая, выслеживая и подслушивая. Наверное, так действовали те парни во Франции в преддверие падения Бастилии.       Ким Джеджун помнил, как в шестьдесят пятом зеленым юнцом сидел перед телевизором и сжимал кулаки, с восторгом глядя на первую нетрадиционную акцию против незаконного, захватнического вмешательства США во Вьетнаме. «Тич-ин» организовали студенты и профессора Мичиганского университета. И этот митинг, словно пожар, распространился по всей стране, охватив десятки кампусов. Деллинджер, один из лидеров антивоенного движения того времени, стал для Кима идолом.       Через несколько часов Ким присоединился к митингу, который развернулся перед городской ратушей в канун Дня Благодарения. Когда он приехал, сразу заметил знакомых ему агитаторов, раздающих студентикам заранее заготовленные плакаты. На площади не было парковок, а потому авто оставляли вниз по улице. Дже засунул руки в карманы и оглядывал людское море. И тут заприметил ярко-рыжие волосы. Сердце забилось чаще. Он вперил взгляд в девушку, стоящую к нему спиной, надеясь, что это Джесс. Словно почувствовав, она обернулась. Ее лицо осветила радостная улыбка. — Джеджун! — Эй, привет! — Ким поспешно подошел. — Как ты здесь оказалась? — Так я учусь в местном универе. — Ого! — А ты какими судьбами? — девушка оглядела парня с ног до головы. — Мы не виделись лет пять! Почему ты не писал мне после переезда? — Извини, было не до этого.       Джессика взглянула в грустные, красивые глаза друга детства, и не удержалась от объятий. Прильнула к Дже, который был ее первой любовью, забросила руки на его широкие плечи. Она помнила его хрупким и невысоким, таким забавным с этими бравадными речами, подчерпнутыми из книжек, и была так счастлива снова его увидеть, что в глазах заблестели слезы. Теперь Джеджун вырос, так что она едва доставала макушкой ему до подбородка. — Боже, я так соскучилась! — Не плачь, дуреха.       Джесс уткнулась ему в грудь лицом, рассмеялась. — Летом, прямо перед твоим отъездом, я тоже плакала, и ты так же назвал меня дурой. — А потом поцеловал, угу. — А потом… — девушка глубоко вздохнула. — Мы во всем были первыми друг у друга.       Возможно, они ударились бы в воспоминания, если бы не прозвучал свисток. Это был сигнал к началу митинга. Джесс отодвинулась от парня, яркий румянец на щеках потух. Было заметно, как она боялась. — Т-ты тоже пришел поддержать антивоенную компанию? — Я и есть эта компания, — хитро подмигнул Джеджун. — Пойдем, я познакомлю тебя с парнями.       Через двадцать минут их обоих окружали студенты, которые совсем недавно маршировали взад-вперед перед входом в отдел службы призыва с песнями и лозунгами, а теперь пришедшие к ратуше. В руках они держали плакаты и палки, на которые были воткнуты страшные кукольные головы, облитые бутафорной кровью. Полиция стояла в стороне, ожидая, чтобы демонстрация закончилась сама собой. Однако примерно через час появилась группа демонстрантов, среди которых выделялись яркие каски строителей. Джессика с опаской покосилась на них. — А эти куда лезут, — нахмурился Джеджун. — Уроды, а.       Новички с ходу взяли быка за рога, оттеснили молодых, завопили непристойные лозунги. И призывали они не завязывать псевдо-освободительные войны, а рекомендовали собравшимся студентам сходить в парикмахерскую обкорнать патлы и запихнуть свои плакаты туда, где солнце не светит. А на десерт вспомнили коммунистов и пригласили вернуться обратно в Россию. Студенты не стерпели нахальства, начали кричать и грозить кулаками. Строители швырнули в них объедки из обеденных бидонов и мелкий мусор, провоцируя на открытое столкновение. Прежде чем две толпы схлестнулись, вмешалась полиция. И начала хватать кого ни попадя, и это при том, что у американцев помимо других прав было еще и право собираться в мирных целях.       Дже оттащил подругу подальше от дерущихся. Когда главную скрипку взяла полиция, он понял, что больше тут делать нечего. Махнув рукой кому-то из своих, он взял Джессику за руку и повел сквозь толпу. Обернулся и улыбнулся, думая, что надо хоть как-то успокоить испуганную подругу. К его удивлению она хохотала, споро перебирая ногами. — Ты чего? — изумленно вскинул брови Ким. — Не знаю!       Джеджун заразился приступом веселья, тоже рассмеялся.       На город опускалась ночь, стало заметно холоднее. Джессика куталась в куртку и слушала Джеджуна, как зачарованная. Она уже забыла, что ожидает автобус до дома, с головой погрузилась в политические игры и закулисье антивоенной борьбы. — Смотри какой плакат мы придумали, — Дже вытащил из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, развернул и продемонстрировал рисунок, выполненный от руки простым карандашом. — Это эскиз. Скоро будут деньги, напечатаем в типографии и расклеим в центре города.       Там был изображен пухлый бизнесмен в хорошем костюме. Одну руку он с улыбкой протягивал для рукопожатия, вторую прятал за спиной. Походу, сжимал в ней что-то кровоточащее, ибо за ним на асфальте уже растеклась лужа. Большими буквами гласила надпись — «война — доходное дело, вложите своего сына». — Охренеть, — расхохоталась девушка. — Кто это придумал? Шедевр! — Отлично показывает, как кое-кто в верхах наживается на мясорубке, — усмехнулся Джеджун. — Самое интересное в том, что мы, сами того не подозревая, финансируем войну. — Как это? — А кто по-твоему вкладывает деньги? — Дже глядел на девушку хитрым лисом. — Макдональдс, Боинг, Дженерал электрик, Пепси и другие гиганты. В газетах этого не пишут, разумеется. — Все, перехожу на Колу, — фыркнула Джесс. — Почему вас приравнивают к коммунистам? — Потому что идиоты. Коммунисты были на севере, им помогали СССР и КНР, а мы впряглись за дружественный нам южновьетнамский режим. Любой мало-мальски грамотный человек это знает. Выступления таких вот строителей — обычный заказ правительства, чтобы настроить баранов против врагов номер один. А эти мужланы из рабочего класса без мозгов, ими управлять легко. — Один мой друг, — Джесс имела в виду Юнхо, — сказал бы, что подобные плакаты — провокация. Причем выставляют протестующих в дурном свете. — Я бы рассказал этому твоему другу, что северяне делали, входя в южные поселения Вьетнама. Убивали всех, кто носил распятия. Они убивали католиков, верящих в Бога. Согласись, стоять в стороне и смотреть, как настоящие коммунисты убивают людей, бесчеловечно. — Он бы сказал, что это лицемерно, — Джессика явственно представила вдруг лицо Чона, услышала его голос у себя в голове. — Мы ведь позволили нацистам столько лет убивать евреев. А евреи верят в Бога. — Думаю, мы с этим твоим другом сцепились бы языками надолго, — в глазах Джеджуна заблестел азарт. — Прошлое должно оставаться в прошлом, нас там не было. Мы здесь и сейчас, и мы можем повлиять на ситуацию. Если позволить захватить Вьетнам, дальше пойдут Камбоджа и Лаос. — Если они настолько сильные, что способны на такое, может, заслуживают победы? — Ты шутишь? — Конечно, — вновь расхохоталась Дин.       За пару часов общения с другом девушка твердо решила, что присоединится к комитету сопротивления, в котором состоял Дже. От нее не скрывали, что если в ней заподозрят приверженца коммунизма (а по-другому противников проводимой внешней политики не рассматривали), то ей никогда не устроиться на работу. Но Дин вновь попала под очарование Джуджуна и с легкостью согласилась отмахнуться от всего того, чем жила эти годы. Борьба с врагом, вот чего она хотела, а не учеба и скучная работать шесть дней в неделю в полу-темном офисе. — Ты с нами? — спросил Дже, заметив приближение междугороднего автобуса. — Да! — Тогда тебе лучше не общаться с этим свои другом. Он либо недалекий, либо трус. И то и другое заразны, как ветрянка.       Тут уж Джесс не могла ответить так однозначно, замялась. А когда оказалась в автобусе, совсем потерялась, осознав, что безудержная энергия, кипящая в Джеджуне, привлекает ее, как огонь — мотылька. Она влюбилась в него за то, что он всегда стремился бороться с несправедливостью. А война — самая большая в мире несправедливость. Она ехала домой и вспоминала, как весело им было в детстве. И как многие годы после расставания она мечтала вернуться в прошлое, когда их двоих мало что волновало. Она совсем запуталась, не зная, что делать. Джеджун был как вихрь, и так стремительно вернулся в ее жизнь, что она не знала, существовала ли еще та девчушка, которая бы все-все отдала, чтобы быть рядом с Кимом.