Невеста волка

Орихиме никогда раньше не напивалась до такой степени, но Рангику была непреклонна: «Сегодня тебе исполняется двадцать! Двадцать лет! Ты обязана отметить это знаменательное событие в самых лучших традициях!» — наставляла близкая подруга, переворачивая содержимое шкафа растерянной именинницы. — Ох, так и знала, что у тебя нет ничего подходящего, — надула губки обворожительная блондинка. А Орихиме только и оставалось виновато улыбнуться, не без сожаления взглянув на цветастую кучу тряпок, решительно вышвырнутых из гардероба на скромную узкую кровать. — Но… — многозначительно протянула Мацумото Рангику. — Я это предвидела, — на этих словах её голубые глаза загорелись. Женщина-ураган подорвалась с места и кинулась к пакетам, принесённым с собой. — Ты только посмотри на это, — промурлыкала она, являя на свет маленькое чёрное платье. В тот момент Орихиме смогла только выдавить негромкое «а», удивлённо вскинув брови. Платье было короткое и кружевное. — Эм, немного похоже на пеньюар. — Я знаю, — игриво подмигнула ей подруга. Орихиме задумчиво рассмотрела вещь в руках женщины, потёрла между пальцами хрупкие кружева. — Красиво. Глаза Мацумото загорелись — в этот раз от радости: она всегда приходила в восторг, когда её хвалили. — А я о чём говорю, милая?! Ты только посмотри! Оно просто создано для тебя. Идеально сочетается с твоими медно-рыжими волосами и карими глазами. О! Даже в сочетании с твоей светлой кожей смотрится превосходно. Надевай! Надевай скорее! Кивнув, именинница скрылась в ванной. Платье из гладкого шёлка доходило до середины бедра; вместо лямок были широкие ленты, которые завязывались на шее. Орихиме покрутилась у маленького зеркала, приглаживая слой кружев, шедший поверх шёлка. — Ты прекрасна, — хлопнула в ладоши женщина, когда Орихие показалась ей на глаза. — Ещё парочка штрихов — и ты будешь вообще идеальна, — решительно заявила она, и в её руках материализовались чёрные лаковые туфли на высокой шпильке, косметичка и расчёска. —Приступим…

***

Орихиме уже плохо соображала, когда вывалилась из душного бара, вибрирующего от музыки и пьяных криков. Прекрасные туфли тут же полетели на асфальт, и незадачливая пьяница потёрла глаза, не заботясь о прекрасном макияже: «Это смоки-айс», — поучительным тоном бормотала Рангику, рисуя стрелки на веках подруги. Иноуэ огляделась, не узнавая места — да и вокруг всё плыло; она обернулась посмотреть на бар, но не в силах прочитать его названия слепо мотнула головой, сделала шаг и тут же налетела на что-то твёрдое, холодное и, кажется, металлическое. Ох, лучше было не задирать голову: яркие взрывы в голове от света фонаря, ударившего в глаза, заставили пошатнуться. — Ч-ч-ч-ч…что ты делаешь? Орихиме не смогла даже удивиться, когда её схватили за руку и потащили обратно, подальше от ночного воздуха, и только спустя время в пьяной блондинке она узнала подругу. Музыка густой волной обрушилась на уши и голову, полностью отключая механизмы мыслительного процесса, а потому теперь Иноуэ, окружённая тесной толпой, танцевала так раскрепощённо, как никогда в жизни, пока движение потока людей не вытолкнуло её — как удачно — к барной стойке. Орихиме вцепилась в деревянную поверхность, серьёзно опасаясь упасть под напором силы звуков. — В-в-в-в… чёрт! Виски, — кажется, это говорила она. — Тебе хватит. Бармен, не надо. Жаждущая замотала головой, не уверенная в реальности этого хрипловатого голоса. Когда что-то тёплое легло на плечо, она мазнула взглядом в сторону, откуда до этого доносился голос. Рядом стояло что-то оранжевое с двумя белыми точками. Орихиме отрицательно покачала головой; пальцы же стали ощупывать это что-то. — О! Гл-л-л…лаза серебряные, — каким-то чудом выдохнула она, — красиво. — У тебя могут быть такие же. Пьяная танцовщица зажмурилась, совершенно не понимая смысла предложения, а в голове, кажется, начали танцевать извилины её мозга. — Тебе надо домой. Орихиме очнулась, услышав знакомое слово. — Домой? — Да. Пойдём, я отвезу тебя. Где ты живёшь? — Дома. — Адрес назвать можешь? Девушка задумалась. Адрес? А! Ну ясно же: — Дом. — Понятно… Ей послышалось, или этот некто смеялся? Без разницы. Дом. И мягкая кроватка. Одной мысли об отдыхе ей хватило, чтобы начать клевать носом на ходу.

***

«Так себя чувствуют бедные зомби, когда их воскрешает плохие колдуны Вуду», — думает Орихиме, когда чувствуют горький вкус алкоголя во рту и слышит звон в голове. «Это не мой потолок». В её квартире он просто белый, с парой трещин, этот же с лёгкой позолотой. И без трещин. «Просто кажется». Иноуэ закрывает глаза и открывает их вновь, но ни единой трещинки не появляется. Теперь становится немного страшно. Повернув голову в сторону, она застывает, не уверенная, что реальность перед глазами так уж реальна. Внутри дёргается тревожный звоночек, Орихиме откидывает одеяло, убеждаясь, что одета, и медленно, боясь произвести лишний звук, выдыхает.  — Не волнуйся, ничего не было. Иноуэ вздрагивает, резко повернув голову к источнику звуку. В этот момент в её разум врезается хмурое лицо: тонкие рыжие брови, сошедшие к переносице, и тёмно-карие глаза с пульсирующими янтарными жилами.  — Эм, а что вчера было? — кое-как выдавливает она из пересохшего горла.  — Ты напилась, танцевала, и хотела напиться больше, хотя больше было невозможно, и я предложил отвести тебя домой, но адрес ты не помнила.  — Угу, — кивает незадачливая пьяница. — А почему мы в одной постели?  — Это была твоя инициатива. И, знаешь, я ожидал другой реакции.  — В смысле?  — Ты проснулась в одной постели с незнакомцем. Ну, не знаю. Крик? Возмущение? Стеснение? Орихиме задумывается, поглаживая белые мягкие простыни.  — Но ведь ничего плохого не произошло.  — Действительно, — усмехается незнакомец. — Я, кстати, Куросаки Ичиго.  — Иноуэ Орихиме. Новоиспечённый знакомый глубоко вздыхает, так что грудь подымается на значительные несколько сантиметров, встаёт с кровати и, разминая шею, произносит:  — Завтракать будешь? Мысль о еде заставляет желудок сжаться, и девушка активно кивает, но попытка встать пресекается острой головной болью — словно какой-то великан сдавливает мозг своей огромной ручищей, — и вспышкой в боку. Орихиме морщится, прижимая руку к саднящему месту.  — Что случилось? Молодой мужчина хмурится, и Иноуэ не может не подумать: «Он делает это часто, раз уже появилась морщинка».  — Ум, ничего. Просто старая рана. Орихиме замечает, как на оголённых загорелых предплечьях Ичиго надуваются жилы, как грудь застывает под белой футболкой, как ходят желваки по лицу и глаза тёмно-карие, пронизанные янтарными царапинами, замирают на ней каким-то каменным грузом.  — Я врач, могу посмотреть. Гостья отрицательно качает головой.  — Как хочешь… Пойдём завтракать.

***

Куросаки Ичиго был очень хорошим человеком. Он не только накормил Орихиме, вылечил от похмелья определённо волшебными таблетками, дал туфли вместо выброшенных ею возле бара, но и везёт её теперь домой. В ответ на горячие благодарности мужчина улыбается и говорит: «Я обязан о тебе позаботиться, раз уж подобрал в баре, и доставить домой в целости и сохранности».  — Спасибо, — в очередной раз бормочет девушка, боковым зрением замечая, как он ухмыляется, закатив глаза.  — Не за что, Орихиме. Она кивает, преисполненная непонятно откуда взявшейся бурлящей энергией, выскакивает из чёрного «BMW» и бежит к входным дверям. Да уж, её дом значительно скромней.  — И больше так не пей! — Хорошо. Обещаю, — немного подумав, отвечает Орихиме. Ещё у дверей квартиры Орихиме слышит, как надрывается телефон, забытый ею дома. Опять. Найдя ключ под ковриком, она врывается в скромное помещение и бежит к охрипшему аппарату.  — Орихиме! Слава Богу! Где ты была?! Ты знаешь, сколько я тебе звоню? Я вся испереживалась! Уже жалела, что потащила тебя в тот бар! — звенит взволнованный голос Мацумото из трубки.  — Эм, прости меня, я только вернулась. Всё в порядке.  — Ты знаешь, который час? Взгляд находит не единожды побывавшие на полу электронные часы. Двенадцать часов!  — И ты забыла в баре свою сумку.  — Она у тебя! Слава Богу! Орихиме подскакивает на месте: там был кошелёк, с пусть скромной, но нужной суммой денег, и вдобавок Иноуэ нравился тот клатч.  — Я приеду забрать. Когда можно?  — Да хоть и сейчас.  — Еду, — торопливо кивает девушка и бежит к выходу, не тратя время даже на то, чтобы переодеться после вчерашней вечеринки. В метро она чуть ли не танцует на месте от нетерпения. Необоснованная паника щиплет нервы. Головой Орихиме понимает, что времени ещё много, но ничего не может поделать с волнами страха, то накатывающими, то отступающими. А ещё бок болит с каждым днём всё сильнее. Она совершено не замечает и не слышит людей вокруг. Это настолько не характерно для неё, что Иноуэ тревожно обращает на это внимание и нарочно начинает разглядывать вагон метро, вглядываться в отражения на окнах и непроглядную тьму за ними. Её станция. Наконец. Рангику встречает удушающими объятиями, и Орихиме смиренно позволяет уткнуть своё лицо в пышную грудь.  — Ох, милая, где ты была? Подруга толкает Иноуэ на мягкий кукольный пуфик, расположенный в её гостиной, что под стать Барби — много розового, блестящего и пушистого.  — Эм, в гостях, — осторожно начинает девушка, косясь на хозяйку. Наверное, не стоило говорить — теперь Рангику не отпустит, пока не вытрясет всё до мельчайших подробностей, её глаза уже ожидаемо загораются.  — У кого? — мурлычет она, многозначительно поглядывая на бывшую именинницу. Орихиме вздыхает. Врать не хочется, но она думает, что стоит перенести этот разговор.  — Ничего такого, — обречённо начинает она, замечая, как воодушевлённое лицо подруги становится разочарованным. Уже четыре часа! Четыре! Мацумото превзошла себя, она буквально вытягивала и выгрызала у Иноуэ мельчайшие подробности. Особенно её заинтересовал Ичиго Куросаки. Ожидаемо. Орихиме врывается в свою квартиру, боясь взглянуть на часы, и бежит в комнату, на пути стягивая платье, что даже не удосужилась переодеть ранее, и напяливает брюки с рубашкой. Хватает пузатую сумку, благо, приготовленную заранее, и вылетает из дома. Напоследок она мажет взглядом по цифровым часам. Четыре двадцать. Электричка прибывает в пять, можно успеть, если бежать. На платформе Иноуэ оказывается в шестнадцать пятьдесят восемь и запрыгивает в вагон. Про себя радостно восклицает: «Успела!» Поезд трогается с места и ритмично покачивается на ходу. Орихиме прикрывает глаза, погружая мягкие кресла, белые стены и множество пассажиров во тьму. Чух-чух. Она едет за город. Воздух здесь другой, более насыщенный. Кислорода так много, что удушает, а запахи густые и вязкие, оседающие на языке сладостью, горечью или солью. Это пригородное поселение вблизи леса — городок пронизанный тёплыми лучами солнца и ароматом хвои. Орихиме крутит педали велосипеда, взятого на прокат (деньги из клатча пригодились), рассекая пыль на просёлочной дороге, ведущей к густому лесу. Порывы лёгкого ветра бьют в лицо. Они насыщены древесным запахом и пихтой. Уже половина седьмого, скоро стемнеет. Надо торопиться. Велик Иноуэ роняет на короткую поросль травы, присыпает землёй и иглами, сумку, царапая руки, прячет на дереве, затем идёт вглубь леса, погружаясь в воздух, густой и насыщенный, будто желе из хвои и земли. Дальше, дальше. Уже темно, но Орихиме всё прекрасно видит. И Боги, как это непривычно и неправильно. Внутри что-то начинает кипеть. Лопаться. Иноуэ вспоминает Рангику. «Это опасно», — журила она, прознав о ночных походах в магазин. Лёгкие скручиваются и сжимаются, как фрукты в соковыжималке. Орихиме отмахивалась от опасений подруги, лишь улыбаясь и кивая. О чём жалеет последние пару месяцев. Ноги подворачиваются, Иноуэ хватается за ствол дерева, отчаянно пытаясь вдохнуть. Руки дрожат и пальцы изламываются, Орихиме с трудом стягивает рубашку, брюки и нижнее бельё. Тело вспыхивает — агония раскалённым свинцом наливается внутри: в лёгких и крови, — и его ломает. Выворачивает. Иноуэ падает на мягкую землю и ударяется о тёрпкий запах пихтовых иголок и зелёной травы, о влажный запах земли. Мир утопает в красном и чёрном, а потом ярко вспыхивает белым. Судороги скручивают мышцы в лопающемся напряжении, а в голове раздаётся хруст собственных костей, выскакивающих из суставов. Орихиме катается по земле с криком, застрявшем в горле, и захлёбывается. Она плохо соображает, а потом почти ничего не помнит. Просыпается Орихиме от дикой боли. В последний раз такое было, когда её подстрелили (не стоило бегать по городу в виде волчицы), и пришлось доставать блядскую пулю самой. Пуля жгла пальцы и всё внутри так, что впору было терять сознание, но обратиться в больницу было невозможно, и Орихиме удерживала себя в сознании только благодаря силе воли и страху быть пойманной. Иноуэ тогда наглоталась обезболивающих, запив всё водкой и залив рану ей же, ругаясь как сапожник (страшно представить, как отреагировал бы брат, услышав такие слова от сестры), расширила пулевое отверстие ножом, облитым остатками алкоголя, и дрожащими пальцами достала огненный сгусток. Так Орихиме поняла, что научиться по гуглу зашивать раны возможно, а всё серебро из дома лучше выкинуть. Хотя разумнее продать. Она стискивает зубы и тянется к горящему плечу, чтобы схватить — и, может, хоть как-то унять боль, но лишь коснувшись, скулит. Потом рассматривает пальцы, покрытые алой кровью. «А по фильмам на оборотнях всё заживает быстро», — разочарованно огорчается она. Надоело. Сквозь паутины веток Иноуэ наблюдает за небом, таким светлым, что оно кажется белым. Солнце только-только взошло.  — Проснулась. Орихиме вздрагивает всем телом и шипит от боли, но приподымается (инстинкты не позволяют лежать на месте, когда кто-то рядом). Что-то гладкое скользит по коже, и она с удивлением замечает, что укрыта белоснежной простыней, уже отмеченной кровью. Трясущейся рукой Иноуэ прижимает ткань к телу. «Больно. Больно. Почему так больно?!» Она уже плохо различает человека перед собой, но узнает по хрипловатому голосу. Куросаки Ичиго. Облако терпкого мускусного запаха задевает её ноздри, и Орихиме леденеет изнутри.  — Не шевелись. Что-то горячее, мокрое и мягкое касается раны — и волчица выдыхает, благосклонно и облегченно — боль тает сахаром на языке.  — Ч-ч-что ты делаешь?  — Зализываю рану, иначе долго не заживёт. Орихиме едва способна удивиться, но она слишком хорошо помнит жгучую боль, ей наплевать на методы: если станет легче — то хорошо, и не важно, почему. Иноуэ пытается разглядеть в рыжем пятне перед собой Куросаки Ичиго. Рисует перед глазами его топорщащуюся во все стороны апельсиновую шевелюру, загорелую кожу и плотно сжатые губы, но всё тонет в тумане, вязком и липком, оседающим в лёгких тяжестью, и последнее, что она чувствует — это гладкая ткань, скользящая под пальцами, и горячее крепкое тело под ней. Она бежит, низко прижимаясь к сырой земле. Ищет, ищет. Распахнув глаза, Орихиме видит золото — опять — и чувство дежавю расцветает внутри. Сверху возникает нахмуренное лицо Куросаки.  — Ты как? Во рту пустыня и бороздят перекати-поле, но Иноуэ удаётся выдавить:  — Нормально.  — А теперь ты мне всё расскажешь. Его голос звучит напряжённо и требовательно, его глаза — тёмные и внимательные — замерли на ней, и Орихиме некомфортно, достаточно, чтобы инстинктивно отодвинуться в сторону. Он это замечает — взгляд смягчается, а сам Ичиго обреченно выдыхает.  — Держи. Волчица вцепляется в бутылку жадно и отчаянно, пьёт нетерпеливо — давясь и задыхаясь от боли, когда вода попадает не в то горло и оказывается в лёгких.  — Тише. Грубые пальцы касаются щеки, заправляя взлохмаченные пряди за ухо, и Орихиме замирает от этого прикосновения, все ещё не в силах дышать грудью, сдавленной спазмом.  — Спасибо, — выдавливает она, не глядя на Ичиго и комкая в руке простыню, придерживаемую на груди.  — А теперь скажи, как так получилось и давно ли ты волк.  — Пару месяцев. Это только второе полнолуние в моей новой жизни.  — И как это произошло?  — Я часто работаю ночью. Я рисую, иллюстратор.  — Ближе к делу. Орихиме кидает на него взгляд и оказывается поймана его внимательными тёмными глазами. Судорожно глотнув, она отрывает взгляд и вырывается из пронизывающий бронзовой тьмы.  — Я проголодалась и пошла в магазин. Там была собачка. Милая, — Иноуэ не может сдержать улыбки, вспомнив серый пушистый комок. — Я решила его покормить, а он укусил меня. Не сильно.  — Собачка? Серьёзно? Брови Ичиго изогнулись, придавая его лицу смесь недоверия и усмешки.  — Но оборотнем можно стать из-за укуса, а больше меня никто не кусал, — пробурчала Орихиме, защищаясь. Воздух пронизывает трель, похожая на звонок, и Куросаки дёргается.  — Подожди тут и не волнуйся, мы всё выясним. Она провожает его взглядом и вздыхает, ещё по свежей памяти тянется к плечу и гладит кожу. «Это немного странный способ лечения», — думает и улыбается сама себе, и уже по старой памяти ладонь тянется к простреленному боку. Он больше не болит. Орихиме хмурится, кусая губы, наверно… наверно, он это сделал.  — Я знаю, о чём ты думаешь. Волчица вздрагивает. Ичиго уже вернулся и стоит в проходе между серой спальней, где находится Орихиме и белой комнатой снаружи.  — И?  — Не скажу. Но пули надо доставать осторожней, ты оставила стружки внутри. Он ухмыляется ей, и Орихиме впервые ощущает неловкость в обществе Куросаки Ичиго.  — В любом случае, спасибо.  — Начинаю сомневаться в твоей адекватности.  — Почему?  — Один знакомый получил по морде за подобное лечение.  — Это немного странно, но зато действует.  — Действительно, — криво усмехается он.  — Ты тоже волк?  — Да, но не совсем как ты. Иноуэ хмурится, она слишком много не понимает в этой новой жизни.  — То есть?  — Потом. Лучше скажи, где встретила охотников?  — Не помню.  — Ладно, — Ичиго кивает сам себе, а потом пристально смотрит на Орихиме. — Потом вспомнишь. Только сейчас Орихиме замечает в руках Куросаки конверт, он мнёт его пальцами, выглядит задумчиво и еще более хмуро, чем обычно. Спустя вечность он выдыхает:  — Я отвезу тебя домой. У меня нет женской одежды, но можешь взять мою. Орихиме вздрагивает всем телом.  — Ты выглядишь напуганной. Что-то случилось?  — Велосипед, моя сумка и одежда остались в лесу! — она даже подскакивает с места, готовая прямо сейчас бежать в пригород.  — Мы потом всё заберем, а сегодня вечером нам необходимо кое-куда съездить. Надо всё выяснить, — рыком выталкивается из его груди.  — Но ведь полнолуние длится три дня, а сегодня только первый.  — Об этом не волнуйся, я помогу тебе остаться человеком, в крайнем случае, сохранить контроль. Оказавшись дома, Орихиме обессилено падает на покоцанный диван и расслабляется — как же приятно оказаться в окружение родных стен персикового цвета. Иноуэ чувствует, как её тело пропитывается мускусным ароматом Куросаки, исходящем от рубашки и брюк, но делать с этим ей ничего не хочется. Его запах внушает ей уверенность и защищённость. Дверь содрогается от стука, Иноуэ тревожно подскакивает.  — Орихиме! Я знаю, ты дома! Мацумото. Волчица сглатывает, оглядывая себя: подруга сойдёт с ума, если увидит её в мужской одежде.  — Сейчас! — кричит хозяйка квартиры и бежит в ванную, на ходу стаскивая брюки и рубашку, оставляет их там, а сама напяливает халат и спешит к дверям.  — Привет, — улыбается она, пропуская гостью.  — Милая, куда ты пропала? Я тебе всё утро звонила.  — Я… я спала. Очень крепко. Она соврала. Соврала Рангику. В горле завязывается ком, Орихиме не оставляет попыток проглотить его. Надо успокоиться. Это было решено ещё в тот момент, когда она забежала в ванну.  — Мм, с тобой всё хорошо, милая? Дышать становится трудней, ведь эта женщина ей не поверила — слишком хорошо знает подругу.  — Д…да, — выталкивает из горла Иноуэ, — всё хорошо. Спасибо. Мацумото озаряется той самой понимающей улыбкой, притягивая к себе и обнимая.  — Милая, ты можешь всегда обратиться ко мне. Помни. Я помогу.  — Спасибо, — шепчет Орихиме, пряча солёную влагу в золотистых волосах.