Невеста волка

Когда Ичиго подъезжает к дому, небо уже начинает темнеть, а волчица — паниковать. Забравшись в чёрную машину, она всучивает в руки водителя пакет с вещами, одолженными ей ранее.   — Спасибо. Куросаки кивает и небрежным движением кидает его на заднее сидение. Повернув ключ зажигания, он обращается к пассажирке:   — Посмотри на меня. Орихиме послушно смотрит, позволяя его взгляду просочиться в неё.   — Мы сейчас поедем в одно место. Считай, это бар для монстров. Орихиме кивает и опускает глаза, но мозолистые пальцы приподнимают её подбородок, вынуждая увязать в бронзе, задетой янтарными жилами. Неужели ему не ясно, что она не может смотреть на него?   — Делай то, что я тебе скажу. Орихиме опять кивает, и машина мягко трогается с места, но проезжают они не так много, как любопытство заставляет её раскрыть рот:   — Зачем мы туда едем? За тонированным окном скользят улицы, такие похожие друг на друга — тротуаром, зданиями с квадратиками света и немногочисленными прохожими.  — Они должны знать, что ты находишься под защитой. По дороге бежит пьяная компания, от их смеха легонько, но ощутимо вибрируют стёкла.   — Защитой? Твоей?   — Да. Зажигаются фонарные столбы, и Орихиме через лобовое стекло наблюдает, как мерцают первые звёзды.   — Это ты ранил меня в лесу?   — Да. Они въезжают в центр города, где слишком много высоких зданий, скрывающих небо.  — Поэтому эти раны так болели.   — Клыки и когти чистокровного могут стать смертельными для укушенного. Они останавливаются у обычного бара. «В стране чудес» — гласят мерцающие буквы.   — Это я напала на тебя?   — Да. Сердце замирает и неудержимо бьётся, до боли ударяясь о рёбра, и что-то сжимается внутри. Луна! Орихиме дрожит и непослушным пальцами ловит руку Куросаки.   — Уже? — это звучит как вопрос, хотя не должно быть им. Ичиго смотрит на неё, и волчица обжигается о серебро в его глазах.   — Нет, но скоро. — Смотри на меня. Слышишь. Ты. Должна. Остаться. Человеком. Иноуэ впитывает его хриплый глубокий голос, как нечто способное исцелить её. В баре немного лю… посетителей, и он кажется вполне обычным для баров этого города — тёмным, шумным и прокуренным. Куросаки сжимает её ладонь и Орихиме сжимает его — крепкую и надежную в ответ. Они проходят через зал, наполненный кем-то похожими на байкеров и рокеров, и оказываются в узком коридоре. Ичиго останавливается у дверей, «Служебный вход» — гласят они, и стучит как-то условно. Им открывает равнодушная скала, скорее всего — охранник, и без каких-либо вопросов пропускает внутрь. Там, за дверями, начинается другой мир. Стены, обитые бархатными панелями, тёмное и вишневое дерево, мягкие кресла и диваны — всё тонет в густом сумраке, от чего-то сливочным на вкус. Куросаки тащит Иноуэ к барной стойке. Барменша — девушка с ярко зелёными волосами и малиновой полоской на лице, проходящей под глазами и через переносицу.   — Новенькая? Она бросает взгляд на Орихиме, забравшуюся на высокий стул.   — Да. Лёгкая музыка ласкает слух, а девушка за барной стойкой всучивает ей сладкий коктейль, не спрашивая о вкусах. Может быть, она профессионально умеет распознавать их, только глянув на человека.   — Где Айзен?  — Зачем тебе? Волчица замечает, как собеседница Куросаки поджимает губы, но не отрывается от протирания бокалов.   — Ты же не попытаешься его опять убить? Ичиго напрягается, и Орихиме, к своему удивлению, чувствует это прежде, чем видит, как сжимается его челюсть, а глаза тлеют как кусочки металла, доведенного до белого каления.   — Нет, — выплёвывает он. — Мне не нужна война с вампирами.   — В VIP зале. Он, кстати, говорил, что ты придёшь. Ичиго разворачивается, намереваясь уйти, Орихиме леденеет от ужаса и хватается за его чёрную рубаху. Куросаки оборачивается с уже мягким взглядом, таким мягким бывает шоколад, растаявшем на солнце.  — Луна взойдёт через час, — он улыбается. — Не волнуйся, я вернусь, а пока посиди с Нелл. Иноуэ глотает мольбы не покидать её и кивает, взглянув на барменшу. Та ей приветливо подмигивает. Он оставляет её.  — Не переживай, если Ичиго что-то обещал, то выполнит. А как тебя зовут? Иноуэ настороженно смотрит на собеседницу и устраивается удобнее на барном стуле.   — Орихиме Иноуэ.   — Неллиэль Ту Одельшванк. Приятно познакомиться. Рыжеволосая кивает и возвращается к сладкому напитку, такому сладкому, что слипаются губы и сахар застревает в горле.  — Ты ведь оборотень. Это было и так скорее утверждение, чем вопрос, но Иноуэ механически кивает.  — Хм, я была уверена, что Ичиго не позволит оставаться в этом городе ни одному волку, но, похоже, ты ему понравилась, — Нелл выплёскивает эту информации, придирчиво рассматривая бокал — так буднично и непринуждённо.   — Почему? Рыжеволосая чуть краснеет и уточняет, переводя тему:   — Волкам быть здесь запрещено?  — Некоторые из прошлой стаи погибли во время столкновения с вампирами, Куросаки решил, что игра свеч не стоит, и сослал остальных.  — Сослал? Он что был вожаком?  — В некоторым смысле. Он аристократ среди волков.  — Чистокровный, — уточняет для себя Иноуэ, вспоминая ранние слова Ичиго.  — Именно, — кивает Нелл, принимаясь за новый бокал. Мягкий поток предыдущей песни сменяется чем-то болен ритмичным и бьющем по жилам.  — Потанцуем, рыжая, — звучит откуда-то из-за плеча, как разрезающая воздух сталь, в непосредственной близости, и всё внутри Орихиме трубит об опаности. Орихиме вздрагивает от холодной руки на своём плече и быстро смотрит на её хозяина, обладателя неестественно синих глаз, который к тому же пахнет железом и кровью.  — Свали, Гриммджоу, Ичиго тебя прибьёт, если увидит рядом с ней, — морщится Нелл, взглянув на нового посетителя. Её тон спокоен, значит, они знакомы. Этот Гриммджоу здесь завсегдатай? Иноуэ очень многого не знает об окружении Ичиго, если подумать, то она о нём знает куда меньше, чем он о ней.  — Заткнись. И где ваш защитник? Где этот жлоб? Ледяная ладонь все ещё сжимает плечо, Иноуэ это неприятно и совсем не нравится.  — Не твоего ума дело. Свали, — шипит раздражённо Нелл, даже оставив бокал.  — Если бы ты не была такой сукой, я бы и тебя трахнул. Рыжая, пойдём, — командует Гриммджоу, Иноуэ вздрагивает от его резкости и наглости и замечает яростные искорки в глазах Нелл. Тот, кого называют Гриммджоу, нагло обнимает Орихиме за талию, прижимая к своему холодному телу, по-собственнически утыкает нос в её волосы, и в ней что-то лопается, затопив тело чужеродными чувствами. Орихиме понимает, что произошло, лишь когда раздаётся хлопок и удивленные глаза Гриммджоу наливаются безумной яростью, а на его щеке выступают кровавые царапины от когтей.  — Джагерджак, нет! — кричит Нелл из-за барной стойки. Иноуэ медленно выдыхает дрожащий воздух. Музыка уже гремит. Разозленный мужчина откидывает стул, и он с громким стуком валится на тёмный деревянный пол. Волчица отступает. Страшно. Адреналин насыщает кровь, и самое время бежать, но… В горле вибрирует рык, и Орихиме кидается на наглого незнакомца. Почему? Они вцепляются в друг друга как самые настоящие животные. Иноуэ не любила насилия, и даже никогда не отвечала задирам. Она клацает зубами, пытаясь впиться в шею того, кого называют Гриммджоу. Что она вообще делает? Надо было убежать и спрятаться. В руках противника хрустят предплечья, но боли нет, только алый свет, заливающий бар. — Чёрт! Прекратите! Воздух вырывается из груди, и лёгочные пузырьки лопаются, а во рту вкус крови. — Грёбанное полнолуние, — шипение у уха. — Орихиме, успокойся. Мельтешение в глазах прорезает чистое серебро, и Иноуэ видит глаза Куросаки. Он стоит между ней и Гриммджоу. — Отпусти её, Нелл, — командует Куросаки. И руки, держащие Орихиме, исчезают. Она отводит взгляд, находясь во власти замешательства и страха: «Во что я превращаюсь?» — Всё в порядке? Девушка коротко кивает, и сразу догадывается, что Ичиго ей не поверит.   — Гриммджоу, ты же знаешь, что драки в баре запрещены. Орихиме вздрагивает. «Этот голос». Глубокий, тихий и раскатистый, тёмный и бескрайний, как ночь, словно укрытый сладким засахаренным медом. Она выглядывает из-за плеча Куросаки, но видит только широкую спину и тёмные волосы, не ясно какого оттенка из-за цветастого приглушенного освещения.  — Пойдём. Ичиго стискивает плечо, и Орихиме шипит от боли: кажется, у неё как минимум трещины в костях после драки. Он это замечает и убирает руку.   — Это ерунда, заживет быстро, особенно сейчас, — бросает он с беззаботностью в голосе. Видимой. Ичиго закрывает дверь машины за Орихиме, когда та садится в салон — её предплечья все ещё болят. Раздаётся хлопок, и Куросаки оказывается на водительском сидении, а Иноуэ внезапно начинает дрожать и обхватывает себя руками, стискивает зубы, боясь, что закричит. Тело словно выворачивает наизнанку, но что-то мешает обращению, и её просто дёргает туда-сюда — не волк и не человек.  — Орихиме, всё в порядке. Расслабься. Против воли из горла рвётся рычание, но она пытается кивать и кусает губы в кровь, заполняя рот металлической сладостью. Сквозь толщу судорожного мельтешения всех пяти чувств, Орихиме ощущает твёрдые ладони Куросаки на своём лице.  — Ты. Человек, — вперемешку с рыком прорывается к ушам. Девушка уже может различать две белые сияющие точки, прожигающие насквозь, пока утробное рычание волка заполняет всё её существо, что хочется упасть на землю, открыв горло для чужих клыков. Иноуэ выныривает и глубоко дышит, она все ещё в машине, и Ичиго смотрит на неё своими серебряными глазами, держа её лицо в своих горячих ладонях.   — Я… я признала тебя вожаком? — глухо выдавливает она из себя. Куросаки скалится неожиданно самодовольно:   — Именно. Орихиме глотает накопившуюся слюну:   — И что это означает?  — Это прозвучит слишком быстро и, может, даже напугает, но мы теперь как маленькая стая. Семья. Волк отводит взгляд и, убрав руки от лица Иноуэ, заводит машину и вцепляется в руль с плохо скрываемым напряжением. А Орихиме, как и предсказывал мужчина, немного напугана и ещё больше ошеломлена. Они знакомы всего два дня и сблизились как-то слишком быстро, но:   — Я рада. Семья — это хорошо. Ичиго оставляет Орихиме в спальне для гостей, она была совсем не против поехать к нему домой, разделяя его адекватное мнение: в полнолуние ей нельзя оставаться одной. Спальня для гостей — комната с огромными панорамными окнами, всё остальное в помещение Иноуэ уже не способна заметить, прильнув к завораживающему виду на ночной город и небо. Она ложится на пол, не способная оторваться от звёзд. Глубокий и терпкий запах хвои щекочет нос, влажный запах земли оседает в глотке и — тонкая и сладкая, близкая и соблазнительная — ниточка аромата проникает внутрь, поселяясь голодом в брюхе. И ночное небо шепчет:   — Найди. Орихиме просыпается со вкусом крови на губах, она дрожит и пытается стереть этот привкус, но, очевидно, он пришёл из сна. Страшная догадка, словно азот замораживает внутренности, и целую вечность нет способности шелохнуться. Волчица только пялится на своё отражение в окне. Иноуэ вскакивает с пола и бежит в спальню Куросаки, совершено не думая о правилах приличия. Она буквально нападает на него, ничего не подозревающего и спящего:  — Ичиго! Ичиго! Ичиго!   — Орихиме, какого черта, — рычит он из-под подушки.   — Я убийца? Скажи мне, я убийца? Я кого-то убила? — только и может тараторить девушка, дрожа всем телом и глотая всхлипы. Мужчина вылезает из укрытия одеяла, и его пристальный взгляд, такой серьёзный и внимательный, пугает её.  — Что ты вспомнила? — с расстановкой выдыхает он.  — Я… я бегу в лесу и… и чувствую сладкий запах, из-за которого хочу есть. Иноуэ смотрит на Ичиго. Её глаза так открыты, как никогда прежде, всем существом она жаждет правды, но боится услышать её.   — Значит так, ты никого не убивала и не ела. Орихиме облегчённо выдыхает.   — Только собиралась сожрать парочку туристов. И сразу же давится воздухом следующего вдоха.  — Но там не бывает туристов, я тщательно выбирала место. Там даже грибы не собирают! Куросаки ухмыляется как-то снисходительно и спокойно растягивается на кровати. Иноуэ старается не смотреть на его голый торс.   — Всегда бывают форс-мажоры. И на будущее, там чужая территория, поэтому охота там под запретом. Орихиме поджимает губы:  — Так, значит, я на тебя не нападала? Ичиго кивает:   — Я не стал говорить правду. По опыту знаю, лучше, когда такие, как ты, вспоминают всё сами. Волчица отводит взгляд и слишком долго изучает стену, вопрос крутится на языке, но она слишком сильно боится ответа, поэтому закусывает губы — на физическом уровне удерживая слова — и направляется к выходу.   — Спокойной ночи. Прости, что разбудила, — только это и бросает на прощание. Утром Ичиго отвозит её домой. Когда тем же вечером Орихиме садится в машину Куросаки, то не может даже вспомнить, что делала целый день — невысказанный вопрос бился в голове, как зёрнышко поп-корна, прыгающее в агонии прежде, чем лопнуть. И Иноуэ лопается: только оказавшись в салоне, она выдаёт:   — Я должна есть людей? Ичиго выглядит действительно удивлённым.   — Хм, знаешь, — он медлит, и Орихиме это нервирует, — я хотел завтра с тобой об этом поговорить.   — И? — девушка сглатывает, хотя во рту сухо. Собеседник о чём-то задумывается, сдавливая руль так, что костяшки белеют и выступают тонкие жилы.   — Я тебе всё скажу, но сначала мы приедем на место. В этот момент Орихиме уже знает ответ и может только надеяться на его ошибочность, но холод уже ползёт по коже. — Да. Иноуэ вздрагивает всем телом, словно её ударили, именно сейчас весь ужас этого факта настигает её, неожиданно беспомощную. Пока это (смерть) было лишь догадкой, то казалось чем-то слишком далёким (пока не коснулась её костлявой дланью). Нереалистичным.   — Нет. Нет-нет-нет. — только и может скулить она, когда обретает голос, чтобы сопротивляться этой истине. — Нет! Орихиме одержимо качает головой и пятится от Куросаки.   — Нет. Я не могу. Все её существо заполняет одно слово: «Нет!».  — Послушай. Мягкий голос Ичиго бьёт хлыстом, и девушка отшатывается, как от удара, спотыкается, путается в ногах и падает на землю.   — Я не могу есть людей, — плачет она, содрогаясь. Иноуэ дергается, когда Куросаки прижимает её к себе и гладит своими большими ладонями по голове. Он слишком тёплый, горячий, обжигающий, и ей становится дурно и приятно одновременно.  — Нельзя было тебе говорить это сейчас, но послушай, тебе вовсе не обязательно убивать их, — шепчет он, укачивая её в своих объятиях.   — Я… я не могу, это… это просто неправильно, — возражает Иноуэ. Ичиго молчит, лишь его длинные пальцы путаются в волосах, и Орихиме совсем не реагирует, когда он неосторожно — в другое время было бы больно — дёргает пряди. Сейчас её бьёт озноб, и только паника удушающим газом окутывает всё тело. Началось. Орихиме не может дышать, пока диафрагма скручиваются узлом.  — Помоги. Помоги. Оставь… оставь меня человеком, — хрипит она, цепляясь за Куросаки. Он прижимает её ближе, утыкая лицом в собственную грудь, его тело для неё подобно скале — такое же твердое и застывшее.  — По…пожалуйста, — вырывается из опустошенных лёгких. Орихиме шкрябает по его плечам, груди и спине скрюченными пальцами.  — Я… я не могу, не могу, Орихиме, — сдавленный и растерянный выдох из каменной груди обрушивается на неё. Сквозь толщу своих ощущений она умудряется почувствовать беспомощность Ичиго в её боли, и это пугает Орихиме ещё больше. Тело прорезает боль, перекручивающая внутренности, мышцы и кости, как в мясорубке, волчица дёргается и вырывается, но Ичиго не отпускает, прижимает к себе и продолжает укачивать. Она ещё способна слышать его тихий и тусклый голос:  — Всё хорошо, Орихиме, всё хорошо. Она хныкает и скулит, выворачиваясь и изламываясь: суставы трещат и жилы лопаются.   — Я не хочу. Не хочу, — звучит через какое-то булькание. Пальцы становятся липкими, и в голову ударяет запах крови, лёгкие горят, лишенные жизненно необходимого кислорода.   — Орихиме, позволь этому случиться, не сопротивлялся. Не мучай себя, — нашептывает тихий голос в макушку. И Иноуэ уже кричит, не в силах выносить голодной боли.  — Пожалуйста, Орихиме, не сопротивляйся, — горячее дыхание жжёт кожу. Кровь кипит в венах, а она кричит и кричит, тело выворачивается и позвоночник хрустит, перестраиваясь — сдавливаются и растягиваются межпозвоночные диски. Сквозь дрожащую пелену волчица видит свои неправильно вывернутые руки с огромными когтями, и они в крови; на миг различает лицо Ичиго, перекошенное отчаянием, и сладко-солёный вкус оседает на языке. Она утыкается лицом в его окровавленную рубашку. Погружаясь в сладкий-сладкий сон с привкусом металла. Лес насыщен ароматом липы и терпкой зелени. Ветер приносит множество запахов, и среди них — тот, что сеет трепет внутри. Проснувшись, Орихиме видит Ичиго, его глаза тёмные, пронизанные золотым, прикованы к ней, и она даже не удивляется, увидев вместо вчерашнего леса гостевую спальню Куросаки.   — Почему? Мужчина сжимает челюсти, и желваки ходят по его лицу — он понимает, о чём она говорит.  — Если постоянно сдерживать волка внутри, то можно сойти с ума. Я видел это. Иноуэ кусает губы и отводит взгляд — она не может смотреть на него слишком долго, и начинает разглядывать голубоватый потолок.   — Но иногда можно?  — Раз в три-четыре месяца, не чаще. Становится холодно, а их разговор такой напряженный и голоса такие сухие, что девушке становиться зябко и неудобно только от этого. Она подчиняется больше инстинкту, чем рассудку, когда шарит по мягким простыням и, найдя горячую широкую ладонь, сжимает её.  — Разве я не могу есть мясо животных, просто сырое мясо? Шумный выдох сквозь зубы заставляет Орихиме вздрогнуть, и грубые пальцы сильнее стискивают её руку, что плохой знак.   — Это проклятие. В этом и суть, что нужно есть именно людей. Может, прежним ужасом эта мысль уже и не обладает, так как у Орихиме было немного времени свыкнуться, но это действительно пугает, так как смириться она с этим не может. Теперь её пугает близость и неотвратимость страшных происшествий.  — Я понимаю, как тебе сложно. Нет, на самом деле, я не представляю, что ты чувствуешь. Но никто не заставляет тебя убивать. Грудь и горло сдавливает злость — ведь не только в убийстве дело!  — А кто будет?! — спрашивает в ярости Орихиме, ведь от перемены слагаемых сумма не поменяется, она убьёт или кто-то для неё — цель у этого будет одна и результат один. Орихиме даже пытается выдернуть руку, но Ичиго держит крепко и словно не замечает этого.   — Никто. Можешь есть трупы, люди достаточно неосмотрительны, чтобы погибать без чужого вмешательства. Иноуэ даже теряет пыл своей злобы, настолько простодушно звучат его слова. Ичиго действительно не видит в этом ничего предосудительного.  — Знаешь, ты правда ничего не понимаешь, но спасибо, что пытаешься меня поддержать. Я ценю это.   — Кхм, — Куросаки, как кажется Орихиме, немного краснеет. — Я привёз твои вещи из леса. Одевайся. Нам надо ехать. Мужчина кивает на тумбочку, где Орихиме узнаёт свою одежду в аккуратных стопках, а рядом стоит пузатая сумка. Мысль, что Ичиго складывал и просто трогал её нижнее бельё, может быть неловкой, но не более, а её сердце ударяется о грудину слишком громко.   — И твой велосипед я тоже сдал обратно.   — А куда мы едем? — быстро интересуется Иноуэ. Больше, чем прошлое, её интересует будущее. А ещё надо отвлечься. В конце концов, он видел её абсолютно голой, испытывать дискомфорт и смущение слишком поздно.  — К охотникам.  — Зачем? Волчице не нравится эта затея, ведь в прошлый раз её подстрелили.   — Надо выяснить, кто тебя обратил.  — Разве это уже имеет значение? Её уже прокляли, какая разница, кто это сделал.   — Разумеется. Я не могу позволить, чтобы беспризорные шавки бегали и обращали всех подряд, — неожиданно яростно рычит он, буквально вцепившись в неё взглядом не серебряных и не карих глаз, Орихиме в этот миг ощущает страх и какое-то благоговение — такие глаза не принадлежат ни человеку, ни волку, а принадлежали химере — существу, что может быть одновременно и тем, и другим.