Инстинкт

Под брюхом корабля бушует море. Встаёт на дыбы, выгибает белопенную спину, зевает зелёной пастью... отказывается нести, проглотить силится. Мечется и воет в чёрных глубинах окаянная дракайна Кето, пока новое отродье грызёт изнутри её многажды проклятую утробу. Беснуется и бранится от бессилия счастливый отец Форкис, и вслед за ним беснуется и бранится море, от края до края, от бездонных пучин до серых от горя и гнева небес. Скоро явится на свет новая мерзость. Что может бездна породить от бури, кроме бед. Лигейя смутно помнила рокочущие громом тучи. Но больше помнился ей собственный истошный вопль, когда отец из бездны океанской вышвырнул её наверх. Была она тогда комком промокших перьев и бессильной ярости, и бешено боролась с ветром, крича на все лады, не слыша, как вопят подброшенные ещё выше сёстры. Семь сестёр, семь сирен родила дракайна Кето в ту ночь. Семь пар крыльев распахнулось над седым, взъярённым морем. Пусть позже Ахелой, распутник старый, объявил всех семерых сирен своими дочерьми. Пусть все ему на радостях поверили. Лигейя не стеснялась, хоть и не гордилась, называть себя Форкидой, исчадьем бездн морских и первобытной злобы. Теперь Анфемоэссу озаряли трепетные молнии, и ветры, прихвостни Эола, яростно хлестали скалы её проливным дождём. Всё ровно так, как в ночь, когда Лигейя встала на крыло. Всё ровно так, как в день, когда из моря поднялась Анфемоэсса, дар Громовержца сёстрам, голые камни, чёрный перст, грозящий небесам. Теперь Лигейя пробовала спать. К утру покажется корабль, застигнутый внезапной бурей, сбитый с курса. Те, кто идёт на нём, ещё не знают, что обречены, и убедить их будет стоить сил. Лигейе нужно отдыхать, покуда согревают её прильнувшие к ней с двух сторон Левкосия и Пейсиноя. Но вместо этого она тревожно вглядывалась в темень, что разделяла остров их и тот корабль, и наглядеться не могла. - Кора... – вздохнула угнездившаяся уступом выше Парфенопея. Лигейя обернулась, выворачивая шею. Как мало говорят они с тех пор, как поселились в скалах Анфемоэссы. Какими чужими кажутся слова. Не петь сиренам больше с музами, не выводить величественных гимнов дивными голосами. И слава всем богам, что не придётся больше видеть этих взбалмошных девиц. Одно уж это стоило того, чтобы забыть, как говорить, и полностью отдаться власти побуждений, которым однажды придумают название. - Кора. Кора... Светлые космы Парфенопеи слиплись от дождя. Она сидела в стороне от остальных и, раскачиваясь, безумным взглядом созерцала пустоту, а губы её всё повторяли и повторяли имя, хозяйки которого больше нет. - Спи, - процедила Лигейя сквозь острые зубы, едва не раня о них непослушный, еле ворочающийся язык. Раскрыла крылья, ближе привлекая к себе Левкосию и Пейсиною. Они не возражали. Парфенопея даже не взглянула вниз. Закачалась только пуще прежнего, того и гляди ухнет вниз, туда, где раззявило море гнилую, светящуюся в темени пасть. Опять, вздохнула Лигейя, отворачиваясь и опуская голову. Сейчас... сейчас начнётся. - Кора! Отчаянный вопль, достойный первого из бесконечных дней их жизни, будто смёл с уступа Парфенопею. Камнем обрушилась она вниз, задев краем крыла Лигейю, переполошив остальных. - Что? Что, что-что? – наперебой забормотали сёстры. Аглаофема, Молпа, Фелксиноя... всех разбудила, дурища. Всех. - Что?.. – сонно прошептала Пейсиноя. Левкосия только глазела удивлённо, не произнося ни слова. Тогда Лигейя сложила крылья. Она в этом безумии участвовать не станет. Парфенопея изловила ветер, распластала крылья, и вскоре заметалась в темноте, среди дождя и скал, голося, взывая к той, которой больше нет. - Кора! Ко-ора! Захлопали крылья сестёр, одна за другой снимались они с насиженных мест, оглашая стенаниями бурную ночь, перекрикивая громы небесные и рёв волн морских у скал Анфемоэссы. Лигейя укрыла крыльями голову, будто могло это уберечь её от всеобщего помешательства. Будто могло уберечь от чего-то, кроме брызг, которыми обдали её взлетающие в ночное небо сёстры. Нет Коры. Нет её давно. Сгинула она у озера Перг, где собирала с подругами цветы одним недобрым, но таким погожим днём. По их, сирен, беспечному недогляду сгинула. Прекрасная, наивная и нежная, как первые весенние соцветия, их Кора, за которой они бросились на край земли, не побоявшись ворваться в царство мёртвых... только что проку в том, что ворвались? Сёстры кричат. Кричат, как потревоженные чайки, и вторит им разбуженное эхо, швыряя меж камней их стоны и вопли, превращая их в безумный хохот. Пусть это прекратится. Пусть поспешит корабль, пусть уступит буря крохотной скорлупке, не раздавит, приведёт сюда... О боги, пусть они умолкнут наконец! Не выдержав, Лигейя бросилась с уступа в пустоту. Разбиться бы о камни, что среди пены выступают гнилыми зубами. Сложить вот этак крылья, отвести назад, скрестить, как буревестник, и... Лигейя знала, что не сможет. Позволит ветру подхватить её, заденет чёрным крылом пенный гребень волны, хлебнёт солёной водицы вдосталь... и вознесётся к голосящим сёстрам, вторя их отчаянному зову. Они прекрасно помнят, как кляла их, на чём свет стоит, за пропажу любимой дочери Деметра. Как рвала на себе волосы и призывала на головы сирен все мыслимые кары. Они же слушали, не в силах вымолвить ни слова. Не надеялись ничего доказать, не к лицу это исчадьям вроде них. Тем более таким доверчивым, что позволили однажды заманить себя в состязание с музами, да при не самых беспристрастных судьях, а проиграв – ещё и разрешили ощипать себя, как кур, а перья музам тем на украшения пустить. Кто станет слушать бесполезных тварей, кому нужны их оправдания? Самим ни к чему все слова мира, в котором Коры больше нет, а там, где царица Ферсефонея обитает подле мужа половину года, их отказались принимать. Царица, которая когда-то была их Корой, сама отослала их прочь. Выбившись из сил и накричавшись вдоволь, под отголоски всё ещё бродящего среди камней безумного эха, они расселись снова на скалах. Не видно посреди ненастья слёз на искажённых одной на всех болью лицах, и воздух поперёк горла у каждой, а сердце в груди, под чёрными перьями, отчаянно прокладывает себе путь наружу. Однажды это прекратится. Уйдёт и позабудется, а жить можно простыми устремлениями, которым ещё не придумали хорошего названия. Как звери на земле и птицы в небесах. Есть. Спать. Беречься смерти... всё. Насколько будет проще позабыть слова и глупые правила, стать снова комком промокших перьев и ярости, уже совсем не той, что в день явления на свет. Единственное, что терять не стоит – это терпение. Терпение, терпение... вся жизнь на острове Анфемоэсса есть терпение. А буря между тем стихает, и обессиленная родовыми муками дракайна Кето замирает где-то у себя в пучине, и муж её, хозяин бурь морских, сварливый Форкис, перестал браниться, лишь бормочет что-то там, под пенными гребнями волн. Унялся Громовержец, лишь издалека доносится ворчание его громов. А где-то там, за дальним горизонтом, возносят всем богам молитвы моряки. За то, что уцелели в буре, хоть и не знают, где она их, так и не сжевав, беспечно выплюнула. Сбиваясь вновь друг к другу ближе, скрывают встрёпанные головы под крыльями своими семь сестёр-сирен. У них ещё есть время подремать. *** Он появился на рассвете. Шёл по усталым волнам, раздвигая марево молочного тумана. По сторонам глядел намалёванными глазами. Без мачты и без паруса, усталый и потрёпанный, корабль шёл, не ведая, куда. На ощупь пробирался, мерно всплескивая в три десятка вёсел. Хорошая добыча. В семь пар голодных глаз следили за ним из мёртвых чёрных скал сёстры-сирены. Дышали глубоко, принюхиваясь, будто псы. И ничего, что прокричали половину ночи. Тот день, когда лишатся они голоса, ещё не занялся рассветом. Аглаофема начинает первой. Закидывает голову к изодранным ветрами тучам, и раздувается от воздуха, как будто соловей. На миг кругом неё всё замирает, и время спотыкается, не торопя. Потом звенит в рассветной тишине первая трель их песни, и эхо не касается её – такое повторить нельзя. Предоставляя сёстрам петь, Лигейя ускользнула вниз. Спустилась мягко, как умеют совы, к подножию скалы, туда, где было место для их пира. Прошлась, как ходит сокол по степи, чтобы вспугнуть нашедшего укрытие зверька. Со стуком вытолкнула прочь засевшие в расщелине кости, до белизны выглаженные морем. Скоро здесь будет много новых костей. На скалах уже пели пять сестёр Лигейи. А рядом с ней, так же бесшумно и легко, вдруг оказались Молпа и Фелксиноя. Плясунья и красавица. Приманка. И ничего, что Молпа движется прыжками, будто тощий гриф, а Фелксиноя щерится и капает слюной на камни, совсем не услаждая взор. На корабле нет никого, кому по силам всё это увидеть. Гребцы уже сбивались с ритма, опускали вёсла, слушали. Приятной дрожью отозвался в горле у Лигейи звук, который присоединила она к пению сестёр. Звенел, как золотые струны, её голос. А там, на корабле, уже глазели на волшебный луг, открывшийся среди тумана, где две красавицы в легчайших одеяниях плясали под пение кифары в руках у третьей. Слух уловил тяжёлый всплеск. Они идут. Корабль брошен и доверен произволу волн, качается и смотрит укоризненно. Он видит всё, его огромные глаза не застилает похоть. Он уберёг своих людей от бури прошлой ночью. Теперь же он бессилен. С блаженной улыбкой выходит из воды первый. Лигейя не приглядывается, это всего лишь мясо. И, подтверждая это, Молпа в четыре прыжка настигает мужчину и сбивает с ног. Он умирает, не издав ни звука, ни на мгновение не осознав, что мёртв. А наверху Аглаофема бьёт крыльями встрепенувшийся было ветерок. Уймись, затихни, слушай! Как будто прихвостни Эола знают, что это – затихнуть, и уж тем паче – слушать! Они идут, как овцы на убой, и потихоньку умолкает песня. Бросаются со скал на них сирены, и кровь несчастных красит перья им и обагряет губы. Пир, пир, недостойнейшая из трапез, от которой отворачиваются в брезгливом ужасе боги! О лицемеры, не вы ли пожирали тело юноши, спустившись в чертоги отца его? Кто вы, чтобы судить, чтоб осуждать?! Умолкла песня. И последний из мужчин, ещё живой, ещё уверенный, что ждёт его блаженство и отдохновение, вдруг видит. Лигейя перед ним, и вовсе не девицу в лёгком платье видит он, а чудовищную птицу, обратившую к нему женское, в раме рыжих косм, лицо. Мужчина не кричит, голос застрял в его горле. Он только смотрит на Лигейю, выпучив глаза, теряя драгоценные мгновения. Спешить сирене некуда, кругом всё алое от крови, всё влажно всхлипывает и трещит. Добычи столько, что взлететь на скалы ни одна из них сегодня не сумеет. - Кора, - глядя в безумные глаза моряка, говорит Лигейя, и голос у неё хриплый, как у заговорившей вдруг вороны. Сегодня – больше никаких чудес. – Кора запрещала нам. Приняв её слова, будто пощёчину, очнувшись, он бежит. Оскальзывается на тине, обагрённой кровью, ловит ускользающую из-под ног вероломную землю, мечтает об одном - броситься в море и плыть, плыть прочь от кошмарного острова, пока достанет сил... Она бросается за ним, взвивается и бьёт, будто взбешённый бойцовый петух. Тогда он кричит. Коротко и отчаянно, и крик его выплёскивается в набежавшую волну широким потоком, обагряя белоснежную пену. - Коры нет, - на ухо мёртвому, безмерно доверяя, прошептала Лигейя. – Остались устремления. Как их зовут? Он не ответил ей. Он никому уже не скажет ни полслова. А до рождения того, кто поведает Лигейе, что зовут те устремления – инстинктами, была ещё одна беспросветная вечность. Без слов, без терзаний. Без Коры. Но с похотью, со страхом, яростью и неизбывным голодом, для борьбы с которыми разум не нужен. Хватит устремлений, чья безымянность их совсем не отменяет.