Инстинкт

Могучим, но усталым зверем шествовал под жарким солнцем он. Пропустить бы его, притвориться, что не заметили, промолчать... но сёстры-сирены одна за другой открывали глаза, впиваясь в него взглядами. Нельзя пропускать. Под страхом смерти – нельзя. Немало беспокойных дней с ночами осталось позади. Взбешённые несправедливым заточением, ветры ярились и бушевали, никак не желая униматься. Грозил им из глубин своих разбуженный некстати Форкис, и Громовержец со своей горы бранил их, посылая молнии пучками. Бесполезно. Взлетали до вершин Анфемоэссы пенные валы, и приходилось крепко держаться за скользкие чёрные камни. Когда же силы становились неравны, то оставалось только не сопротивляться. Не так опасен ветер на просторе, как в теснинах. Унесёт далеко, но и вернуться поможет, сменив гнев на милость. Лишь бы огонь небесный миновал, да объятия отцовские... Долго кружили и завывали ветры, не слушая ни труб хозяина, ни голоса богов. Два корабля швырнули на гнилые зубы скал, перемолов в щепу. Не знали сёстры недостатка в пище. Но утомились наконец эоловы прихвостни, отвели душу, вырвали у сирен все перья, что смогли, да пошвыряли их самих всласть над волнами, не давая ни кричать, ни плакать, ни вдохнуть. Измотанные, сёстры только ели и спали, потом снова ели, и засыпали вновь. Прибавилось костей в расщелинах Анфемоэссы, убавилось печалей в лохматых головах сирен. А может быть наоборот, прибавилось, да затаились они где-нибудь поглубже. Лигейе даже показалось, что она смогла. Она почти поверила, что разум уступил. Названия тем побуждениям, что берегли и направляли, всё ещё не находилось. Однажды, помечая, как свои, их кто-нибудь поименует. Мудрец он будет или глупец, молод или стар, богат, беден, одинок, нет – значения не имеет. Когда-нибудь это случится. Жаден человек, всему придумает обозначение, чтобы вписать в бесконечные списки того, чем обладает, и ничего, что побуждения те владеют им куда как больше... И вот, в благословенной тишине, тянувшейся уже без малого девятый день, он появился и заставил семерых сестёр, очнувшись от блаженной дрёмы, любоваться им. Он был велик и грозен, тот корабль. Стар и побит, немало испытал, должно быть, среди волн. Сильны его гребцы, и убран парус, бессильный отыскать попутный ветер в сонной тишине. Взрезая носом зыбь, он шествовал устало по воде, как гордый старец, и солнце двигалось за ним в бездонных небесах. Аглаофема облизнула губы. Пришлось ей надуваться трижды, прежде чем родится в горле её дивный звук волшебной песни. Долго молчать пришлось сиренам, долго еда шла к ним сама, не требуя усилий. Но щедрость ветров не вечна, они и знать не знают, что такое верность или постоянство. Лигейя слушала сестру, прохаживаясь у кромки воды, позволяя чуть живым волнам омывать ей когтистые лапы. Потом вступила в песню Пейсиноя, зазвенел, затрепетал в недвижном воздухе голос Молпы... Лигейя слушала, таращась на корабль. Он шёл, не думая сбиваться с ходу. Будто молчали, провожая его взглядами, сирены на своих безжизненных камнях. Уйдёт, вдруг поняла Лигейя. Ведь уйдёт! Оставит за кормой Анфемоэссу, пропадёт в морских просторах... и что тогда, что с ними будет? Не важно, кто из богов, поддавшись злости, призывал на головы сирен проклятие. Их было много. Что, если кто-то всё-таки дозвался? Корабль шёл. Сгибались, будто жаждали казаться меньше, незаметнее, его гребцы, и пот блестел на их плечах и спинах. У многих шрамы. Старые вояки, живыми возвращающиеся с войны. Откуда же у них такая воля? Что за добыча выпала на долю им, пресытив их настолько, чтобы соблазнить их не смогли даже сирены? Аглаофема продолжала выводить рулады. Но вместе с нею пели только две сестры. Все прочие, как и Лигейя, пялились на уходящую добычу, бормотали что-то. Не верили своим глазам, конечно же. Возможно, как Лигейя, вспоминали о проклятии. Сегодня им откроется вся правда? - Как?! – прыжком бросая себя в воздух, каркнула Лигейя. В такие вот безветренные дни она самой себе напоминала жирную ворону. Но крылья слабости не знали, и, хоть и с шумом, но несли вперёд. Лигейя нагнала корабль без труда. Он не пытался убежать. Он – крупная рыба, неподъёмная добыча. Даже для неё, Лигейи. Неправильно всё это. Не бывает так. Никто не обернулся на шум её крыльев. Никто не поднял даже головы, не подал голоса. Как будто все мужчины в одночасье оглохли. Два круга заложив, спустившись ниже, едва не зацепив крылом по голове кого-то из гребцов, Лигейя убедилась, что права в своём предположении. - Они не слышат! – взмывая выше, прокричала она, и удивилась пропавшей из голоса хриплой вороньей резкости. Чисто и ясно прозвенел её возглас в неподвижном воздухе. Её услышали, но петь не прекратили. Напрасная трата сил и пустое сотрясание воздуха. Но целую вечность не знали сёстры иного обращения с морскими странниками. Никто потом не скажет, что они не попытались. Неужели сегодня, неужели сейчас они смогут предстать перед Корой, и больше она не сможет прогнать их? Надежда, робкая и отчаянная, прожила недолго. Всего мгновением позже выяснилось: не права Лигейя. Слышат сирен на корабле. Пусть не все, но слышат. Вот только тот, кто всё-таки внимал сейчас пению Аглаофемы, Левкосии и Молпы, при всём желании не мог броситься в море и плыть в объятия прекрасных дев на берегу. Он был привязан к мачте, и отчаянно пытался сбросить наваждение. Уже немолод, седина в чёрных кудрях и бороде. Шрамы, оставленные жестокой рукой войны. Солнце не красило его. Его не требовалось красить, он был по-прежнему хорош собой. Для мяса. Сопротивлялся он достойно, изо всех сил, но выдавал его стеклянный взгляд. Проигрывал герой. Бесславно проигрывал, и если бы не крепкие путы, державшие его на месте, уже достался бы сиренам на прокорм. Или ещё достанется. Вновь облетая корабль, закричала Лигейя. Пронзительно и тонко. Там, в деревянной скорлупе на ленивых волнах – еда. Вот всё, что следовало знать ей. Еду необходимо добывать. Еда нужна, чтобы существовать. Но, вопреки простейшим безымянным устремлениям, Лигейя не могла понять, чего желает больше: чтобы порвал герой верёвки и бросился навстречу гибели, или чтоб выстоял, исчез за дальним горизонтом, обрекая на смерть сирен. Обрекая на новую встречу с той, что рождением на свет их никогда не попрекала, ни словом, ни в мыслях. Зашумели рядом крылья. Присела белокурая Парфенопея на борт корабля, склонилась над гребцом. Сейчас и сожрала бы... только вот сосед того гребца, что выбрала она, вскочил, да потянул из-под скамьи короткий меч. Парфенопея взмыва в воздух с криком, уберегая от удара лапы. Тогда-то и услышала Лигейя голос героя. - Прекратить! – воскликнул он, и, спохватившись, присовокупил с приказу знак, по мере сил. Его послушались, вот только потерял уж ход корабль, закачался, отчаянно нащупывая упущенный ритм вёслами. Парфенопея же, обиженная столь недобрым обхождением, пронеслась над палубой, сшибая своего обидчика со скамьи, ещё больше запутывая гребцов. Ещё немного – и завертится на месте эта туша, зацепит днищем чёрные клыки подводных скал. Тогда-то им и быть добычей, слышат они сирен или нет. Солнце замерло, с высот своих наблюдая за нелепой сценой, молча ожидая окончания. Ему едва ли интересно. Лигейя с содроганием вспоминала пустой взгляд сияющего божества, когда сама молила его указать дорогу, которой скрылся похититель Коры. Снизошёл до ответа он, когда спросила Деметра, и было тогда уже слишком поздно. А пение сестёр меж тем остановилось, замерло, как солнце над указующим перстом корабельной мачты. Последней поднялась в воздух Аглаофема, чтобы взглянуть на тех, кому ни по чём её пение. Её пока ещё терзало любопытство. А остальных сестёр уже обуревало раздражение, и ни одну не беспокоило, кто виноват в происходящем. Дорогу к Коре им не указал светозарный Гелиос. Что толку в знании о том, что это его дочь, волшебница Цирцея, проболталась о сиренах морякам. Всем разом. Или одному. Тому, к примеру, что у мачты.. Что это может изменить? Цирцея далеко, не один день отделяет от Эйи Анфемоэссу. А здесь Левкосия с криком рухнула на рулевого, и бросившихся на подмогу несчастному товарищей Фелксиноя вытолкнула за борт. Едва не угодила в воду вместе с ними, вывернулась, раздражённо вскрикнув, ушла в высоту, затмевая крыльями солнечный свет. Корабль перестал сопротивляться, а люди, вместо того, чтобы расшевелить его и убираться прочь, готовились принять бой. Бежать не привыкли, свежа ещё жестокая наука пройденной войны. Вот только вряд ли доводилось им в бою сходиться с отпрысками бури и бездны. Иначе хватались бы они сейчас за вёсла, а не за мечи. И точно не спешили бы бросать за борт тот воск, которым залепили уши. Теперь они слышат друг друга, это поможет им. Но слышат они и сирен. Обрушившись на палубу всем весом, пусть и не таким большим, Лигейя разметала завопивших моряков, а одному, под восхищённый вопль Пейсинои, располосовала когтями спину. Нет времени на то, чтоб вырвать ему лёгкие, наружу выволочь через проломленные рёбра, ещё живые, но уже бесполезные, опадающие, как пробитые мехи с вином. Нет времени сожрать их, разбрызгивая кровь, марая ею перья и лицо. Над рыжей головой Лигейи уже поднят меч, за ним второй и третий... Раздувшись от последнего, сладчайшего и горького вдоха, молясь тем, кто ещё не перестал внимать, Лигейя запела. Буквально выплюнула первые вибрирующие звуки, под собственные лапы и ноги моряков, как живую кровь из смертельной раны. Замерли кругом неё мужчины, и опустился из пяти клинков один, а боли от удара не почувствовала сирена. Лигейя пела, и, спустившись на корму, поддержала её Аглаофема. И расступились моряки перед сиреной, сполна платя за собственную глупость. Все сражены и очарованы. Все – жертвы птицы с женской головой, что, переваливаясь и оставляя красный след, бредёт по палубе до мачты, где ещё остались те, кто догадался не ослушаться совета чаровницы с далёкого острова Эйя. Мечи в их руках всё ещё направлены на Лигейю. Она не боится их, не стоит ни один из них даже взгляда. Мясо, испорченное хитрой колдуньей. Всего лишь мясо. Темнеет в глазах, и мир тонет в бессмысленном шуме. Голоса, голоса, крики и брань, словно потревоженная стая птиц над волнами, словно безумное эхо в чёрных скалах. Ей нужна еда, и оставлять за собой столько крови нельзя. Но сегодня и Лигейя, и шесть её сестёр едва не простились с жизнью. Жаль ей или нет, что не простились, она решит потом. Ну а пока ещё держат её лапы, и не дрожит предательски чарующий голос, она не станет опасаться удара в спину. Задрожит у неё, так не дрогнет у сестёр, а они все – там, позади, и странно, что не слышно ещё ни хруста костей, ни влажных всхлипов разрываемой плоти. Герой узнал то, что хотел узнать. Увидел настоящий лик сирен, и может не дожить до того дня, когда поведает кому-то об увиденном. Его никто и не подумал развязать. Но те, кто оставался глух, были рядом, готовые пролить ещё больше крови на палубу своего корабля. Лигейя шла к ним, переваливаясь с боку на бок, и кровь её пятнала дерево. Будет что вспомнить тем, кто уйдёт. Если уйдёт хоть кто-нибудь. Захотят – не забудут, вот оно, им напоминание. Она остановилась в двух шагах от мачты. Глухих, готовых убивать, не удостоила и взгляда. Ей нужно есть, и вот она, перед ней – единственная достойная пища. Она убьёт этого человека. За то убьёт, что борется он с теми безымянными стремлениями, которым она, Лигейя, так безуспешно пробует отдаться, поборов строптивый разум. Пусть это будет последним, что сделает она на этом свете, но Гелиос увидит со своих высот, как она убьёт героя. Он видел всё, теперь его не обманешь. Пускай он видит вместо чудовища рыжую красавицу, но знает, что это неправда. Они все знают. Как знал, куда ведут следы похитителя Коры, сияющий в небесах Гелиос. И всё-таки герой потянулся к ней, когда Лигейя вытянула шею, сунулась поближе. - Не трогать, - произнёс герой. Лигейя улыбнулась. Ей нравился тот страх, что в широко раскрытых глазах людей мешался с лютой ненавистью. Их ещё достаточно, чтобы убраться отсюда. Но даже если отпустят их, уйдут не все. Снялись сирены с кормы корабля, заставив его покачнуться с тяжким вздохом, взлетели, возвращаясь на свой остров. И за спиной Лигейя слышала тяжёлый всплеск, за ним ещё, и снова. Немного. Далеко не все. Но сёстрам хватит. А она, Лигейя, проигравшая войну собственному разуму, перед смертью напьётся горячей крови прямо здесь. Не быть ей птицей или зверем. Нет таких уз, что удержали бы от терзаний и упрямой боли. Встречай, царица, я иду к тебе. Придержи псов, позволь в ноги тебе поклониться. - Всё это – ложь. Кого хотел он убедить, когда говорил это, глядя в глаза сирене, себя или её? Лигейе всё равно. Он обладал тем, что не могла иметь Лигейя, и презирал сей дар. Давил. Изничтожал. И всё равно проигрывал. Она хотела быть на его месте. Хотела быть им, когда, подавшись вперёд, как нападающая гусыня, до крови то ли поцеловала, то ли укусила его губы. - Всё ложь, - не глядя на глухих, не слушая затихающего пения сестёр, признала Лигейя. Встречай, царица.