Инстинкт

Потом, конечно, говорили – всё было не так, и Одиссей прошёл Анфемоэссу много позже аргонавтов. Лигейю и её сестёр никто не спрашивал, как было. Кому интересно, что могут рассказать сирены? Они и рассказывать не станут. Заманят и съедят. Закинув голову, Лигейя рассмеялась. Заманят и съедят. Ох, знал бы кто... вот только от такого знания мгновенно расхотелось продолжать смеяться. Все семь сестёр ещё пребывали в трауре, и часто навещали аккуратно сложенные в сухой расщелине кости. Нет земли на Анфемоэссе, чтобы насыпать курган над мёртвым. Нет и огня, чтобы обратить в пепел тело его. Когда-то не обернулись сирены, слыша всплеск. Окрылённые счастьем – кто-то ответил, кто-то спел с ними! – они и не помышляли о еде. И удивились, даже испугались, когда вышел он из воды, не сводя с них восторженного взгляда. Из всех мужчин на свете его одного привела к сиренам не похоть, перед которой бессильны бывают и боги, и их дети. Он видел, кто они такие, и не мог желать их. Чем заслужили они право встретить его? Тем же, должно быть, чем он заслужил право ступить на камни Анфемоэссы и пережить это. Время замедлило свой бег, издеваясь над сиренами, растягивая каждый день до бесконечности. Почему оно так спешило, пока он был с ними? Бут, сын Телеонта, очарованный пением сирен там, на Арго, покинул товарищей и добровольно предстал перед сёстрами. Он говорил, что хочет остаться. Что там, за морем, его не ожидают ни великие подвиги, ни богатство, ни женщина, которую можно полюбить всем сердцем. Зачем ему слава и золото, когда полюбил он уже, да не одну, а семерых? Все они понимали, как наивны и глупы его слова. Но не нашли в себе сил отказать, и ни мгновения об этом не жалели. Не пожалел и Бут, если не врал. Лигейя сомневалась в его искренности. Он уходил, едва завидев корабль. Не осуждал ни словом, ни взглядом. Но уходил, не желая смотреть и слушать. Теперь, после стольких лет – а сколько же было их? – Лигейя иногда задумывалась, почему уходил Бут. Не хотел видеть смерть попавших в ловушку людей? Или – может ли такое быть? – ревновал, когда не для него пели сёстры? Ответ забрал с собой на Серые равнины Бут, сын Телеонта. Осталось сиренам на память несколько костей в сухой расщелине, заботливо устланной пластами мха, его убежище с обратной стороны Анфемоэссы, да сети, что он сплёл из их волос. Осталось и воспоминание о том дне, когда покинул их Бут. Он был недобр. Хуже того дня, что провели сирены на лугах у озера Перг, собирая цветы и распевая легкомысленные песенки. Невыносимо долго и тяжко умирал Бут, а сёстры, обступив его, старались не рыдать. Не знали, чем помочь, как удержать... Тогда он протянул к ним дрожащие руки. Голос не слушался его, но каждая из семи сирен поняла, о чём просит он. Лигейя не могла припомнить, кто из них взял его жизнь. Быть может, и она сама. А может, Молпа, с которой он любил плясать... для них Лигейя пела, подражая звукам златострунной кифары. А может быть, это была Парфенопея, которую он с такой лёгкостью подбрасывал в воздух, или Аглаофема, которая всегда среди сирен всё совершала первой... Не важно, ведь теперь он мёртв. Впервые, пожирая тело, плакали сёстры. Впервые всерьёз осознали себя теми, кого боятся люди. Впервые осудили сами себя за то, что делали. По счастью, случилось это в первый и последний раз, ведь помнила Лигейя, что сказала ей, стоя за спиной певца Орфея, Макария, дочь Коры и Аида, прекраснейшая из смертей. «Нет смерти для тебя», - сказала она, касаясь плеча певца. Он не почувствовал, даже не дрогнул, и отвернулась от него Макария, печально качая головой, не признавая своим, предрекая страдания. Орфею смерть досталась лютая, истинно так. Быть разорванным пьяной толпой – разве не ужасно? Пришла смерть и за каждым из его спутников, будь они трижды детьми богов. Но за сиренами она не придёт. Не склонится над ними Танат, не улыбнётся Макария... никто из них больше не вспомнил дороги на Анфемоэссу. Только корабли всё шли и шли, пробираясь через бури и туманы, указывая мачтами вслед солнечной колеснице и снисходительно принимая поклоны волн. Кораблей хватало. Они становились другими. У них исчезли вёсла и прибавилось парусов на высоких мачтах. Некоторые стали большими, как морские драконы, и не прощал им этого морской царь, разрывая на части и вышвыривая на гнилые зубы скал. Тогда сирены объедались так, что не было сил взлететь: команды этих кораблей стали огромны. Теперь корабли совсем не те, что прежде. Крошечные востроносые скорлупки, без парусов и вёсел, зато имеющие громкий голос. Их рык и рёв предупреждал сирен о приближении, и знали сёстры, слыша эти голоса: добычи будет мало. Куда как больше предоставят циклопические белые ковчеги, похожие на ульи и переполненные людьми до предела. Их разорвать не пытался морской бог. Слишком велики были эти корабли, даже для него. Слишком осторожно ступали, выбирая глубокую воду, в которой сидели глубоко и надёжно. Лишь иногда их удавалось завлекать на скалы, и тогда добычу без сожалений делили с рыбами и птицами, так было её много. Мир изменился. Люди перестали верить в богов и забыли о чудовищах. Возомнили себя хозяевами моря и земли, и даже неба. Зато они знали, что те простые устремления, что помогают выживать, зовутся словом «инстинкт». Узнала об этом и Лигейя, уже не помнила, как и откуда. Жить этими инстинктами не стало легче для сестёр, зато хозяева трёх стихий, цари природы и венцы творения – о да, и так себя величали люди! – в таком житье определённо делали успехи. Одинокая красавица на пустынном берегу будила ощущение всесилия у хозяев белых остроносых скорлупок, лишь изредка украшенных единственным парусом, похожим на крыло. Она одна, никто ей не поможет, и это значило, что сильный может делать что захочет. Лигейя признавала: ей приятно их разочаровывать, и видела в глазах сестёр то же довольство. Сирены - твари, что должны напоминать несчастным смертным, что они по-прежнему несчастны и смертны. Хоть в этом крылась капля смысла для бессмертной жизни в обществе необоримого разума. *** - Ты только посмотри! С качающейся на волнах под ясным небом яхты указывали пальцем в сторону берега сразу несколько мужчин. Все полуголые и волосатые, в блестящих тёмных очках и при скабрезных улыбках. Чем они отличались от тех, других, которые прекрасно знали, что над ними – боги? Только одеждой и кораблём, что привёз их сюда, к Анфемоэссе. Теперь, когда Аглаофема затянула песню, когда поддержали её Левкосия и Парфенопея, а Молпа плясала у воды, по-прежнему в глазах сестры напоминая тощего грифа, все эти боги и цари по-прежнему стремились к ним. Идут навстречу смерти, в которую отказываются поверить. Не сегодня, не сейчас, ведь это – лучший день в их жизни. Жить, следуя инстинктам, у сирен не вышло. Но обращаться к ним и добиваться отклика они умели. *** У берега дремала в ожидании крохотная лодочка. Но кто же будет на неё смотреть, ведь там, на белом пляже под сенью чёрных скал, семь красавиц в крохотных купальниках смеялись, пели под гитару и играли с огромным полосатым мячом. Никто на яхте и не усомнился: на этом празднике ждут их и только их. К ним обернулась рыжая красавица с гитарой, и поманила, улыбаясь, ближе. Её подруги тут же залились звонким смехом и замахали руками. Милости просим. Ну как тут отказать. В первую голову – себе. И шли они, безумно улыбаясь, к берегу. Не знали, что не первыми и не последними попались в эти сети. Не знали и не верили, что этот распрекрасный день для них – последний в жизни. Лишь одному, быть может, двум, достанется до смерти ужаснуться. Когда умолкнет песня и отступит похоть. *** И кровь у них, и плоть такая же. Нежнее только. Жиру больше. Куда уж там гребцам, сухим как плавник и продублённым на солнце до черноты. Куда им отвечать сиренам. Мёртв певец Орфей, не родилось ему на смену никого, а если родилось, то дальнею дорогой обходят они Анфемоэссу. Там, в усыпальнице Бута, хранилась странная картина. Тонкий листок, покрытый чем-то прозрачным. Ему не смогла навредить вода, его нужно было только прятать от солнца. Как это создано, Лигейя не могла понять. Но главным было то, что не известный ей художник изобразил на этом странном материале. Это была она. Во всей красе, на берегу среди высоких трав, и крохотный корабль на горизонте, кажется, у самых её глаз. Созерцая эту картину, Лигейя мечтала. Не о том, чтобы сбросить перья, пусть это и было когда-то возможно. О том, чтобы встретить художника. И разорвать его за то, что смел представить её женщиной, но взглянуть в глаза и сказать хоть слово не решился. Не пришёл, чтобы скрасить бессмертное одиночество сирен, от которого не спасают даже инстинкты.