Инстинкт

Она мертва, или жива, и холод Серых равнин не раз сменялся жаром, и вместо шелеста печальных душ кругом ревела буря или шептались волны, а вместо аромата асфоделей, уносящего память, чувствовала Лигейя запах собственных гноящихся ран. Она мертва наконец? И если да, то почему ей запрещают видеть Кору? Хотя бы раз, да напоследок, перед тем, как испить из Леты и забыть, не ведать ни о чём, пока не явится очередной глупец-герой и не прольёт на бесплодную землю баранью кровь и мёд. Нет. Там, в смерти или жизни, видела Лигейя Кору, видела. Всё так же прекрасна дочь Деметры, как тогда, в недобрый день на озере Перг. Но вот глаза... не такими помнила сирена глаза Коры. В этих глазах не было жизни. Их взгляда Лигейя не могла выносить. Её убили. Она убила. Или всё это неправда, и в последний миг вернулись сёстры, оторвавшись от кровавой трапезы, чтобы спасти её, Лигейю, от собственной глупости. О, было бы смешно... не она ли себя одну из всех полагала умной да разумной? Не она ли сокрушалась о том, что не может жить, как животное? Отчаяться успела, соизволила смириться... да и признать за сёстрами то, что они – как раз те самые животные. Ошиблась, выходит. Поздно ли признавать, или ещё успеется? Однажды боль и жар оставили её, и оказалось, что Лигейя жива. Слаба, безумно голодна, лишилась голоса и обзавелась среди чёрных перьев белыми, но жива. Мху, выстилавшему дно трещины в скале, где пролежала она неведомо сколько, не нравились ни кровь, ни слёзы. Он чернел и съёживался, отставая клочьями от камня, будто пласты гнилого мяса от костей. Не камень ли и возвратил Лигейю из тяжёлых снов в нелёгкую явь, отказавшись служить ей уютной колыбелью? В рыданиях Лигейя встретила три рассвета и три заката, и сёстры сменяли друг друга, укрывая её крыльями. Когда-то она хранила их от дождя и ветра, и плакать за себя дозволяла небу. Теперь всё поменялось. Мир перевернулся, и с удивлением, как будто в первый раз, смотрела Лигейя на своих сестёр. Выходит, и не знала она их до сих пор. Не считала нужным знать, с кем делит чёрные камни и чужую кровь, с кем пела когда-то на состязании с музами, с кем плакала, срываясь в бурные небеса среди ночи. Теперь, когда иссякли слёзы, было время. Весь мир готов был ждать, чтобы услышать снова голос Лигейи. А она не спешила, только смотрела, слушала... и снова плакала, теперь уже украдкой, потому что знала: её слёзы трогают душу Пейсинои, и плакать они будут вместе, если не таиться. А вот Левкосия не станет плакать. Сядет рядом и расправит крылья, приглашая стать птенцом, укрыться. Парфенопея же, увидев слёзы, возьмёт в зубы обломок кости и примется осторожно разбирать им спутанные рыжие космы сестры. Зато Фелксиноя, стоит всплакнуть при ней, подожмёт губы и отвернётся. Гордость не позволяет ей приняться прыгать в потешном танце ради сестриной улыбки, а вот Молпа с радостью сделает именно так, совсем не огорчаясь, что Лигейю мало развлекают её ужимки. Аглаофема ведь хохочет над ними от души. Они разные, её сёстры. И они, как и Лигейя – не животные. Шло время, и зажили раны, и ветры разметали из ущелья погибший мох и вонь прошедшей мимо смерти. Вернулся потерянный голос. Но вспомнить в точности, что было там, где избежала она крепких объятий Таната, Лигейя так и не смогла. Он жив, вот всё, что знала она точно. Ушёл герой живым. Спешил туда, где его ждут, а следом по волнам прошествовала буря. Обломки корабля Анфемоэсса приняла в дар от морских глубин под новой луной, но сёстры не вникали, те ли останки. Их беспокоило лишь то, что нет проклятия. Не дозвались бессмертные боги, и это значит, что сиренам жить. К добру ли, к худу, жить им дальше. Герой ушёл. Туда, куда спешил, или на дно морское, как знать. За ним шли многие другие, и их не научила волшебница Цирцея, дочь солнца с острова Эйя, как обойти Анфемоэссу без потерь. В избытке крови и трепещущей плоти. В избытке похоти, переходящей в страх. Однажды время показало, что Лигейя устала слышать крики вместо слов. Отчаянно тоскливо было вспоминать то малое, что произнёс тот не ставший пищей герой. И, удивительное дело, тосковали вместе с Лигейей и сёстры. Однажды всем надоедают крики. Однажды должен был и сиренам опостылеть страх. Их породила бездна от бури, в них дремлет первозданное зло и ярость, которой не понять богам, а только лишь поверженным титанам, что томятся, загнанные обратно в материнскую утробу. Но разве это значит, что нельзя хотеть ответа на свои песни? Ответа не было Ни от людей, ни от богов. Зачем кому-то говорить с животным? Оно ведь нападёт, оно убьёт и съест. Ах, если бы всё было так, но не было, а миру, покойному или бурному, но неизменно безразличному, было плевать на слёзы и молитвы сирен. Лигейе так казалось. До того дня. *** Едва взглянув на него, поняли сёстры: идут к ним дети богов. Ни одному смертному не простил бы морской царь такого. Переломил бы пополам огромный корабль, в лоскуты изорвал полосатый парус, пустил горделивую красу и мощь на корм бесчисленным рыбьим стаям, и ослепил бы яростные очи на его бортах. - Большой, - всплеснула крыльями Аглаофема. - Огромный! – согласилась Молпа. - Прекрасный... – прошептала Пейсиноя. Никто из них не помышлял запеть. Зачем, ведь они сыты, и проклятия нет, а он... когда ещё случится увидать такое? Какая стать, какая поступь, волны расступаются. Негоже заставлять его кружить на месте, возле скал. Да разве ж он для них, сирен, поворотится? У него было имя. Много ли кораблей носило имена так, чтобы знал их весь мир? Арго – носил. Ему было чем гордиться, и нечего стыдиться. Он излучал самоуверенность, он властвовал над морским простором, и каждая волна кланялась ему. Хотелось уничтожить, разорвать, пустить на дно. Или сделать вид, что нет его. Лигейя не могла понять, чего желает больше... а потом случилось это. Они обмерли. Все семь, застыли истуканами, и напрягали слух, которому ещё не верили, стараясь не упустить ни звука. А на Арго, минующем под парусом Анфемоэссу, затянули песню. Ничего в том не было необычного. Вот только миновать сирен все до сих пор пытались молча. Никто даже не думал петь. Не потому ли каждая сестра от всей души поверила, что песня эта – для неё? Быть может, и не каждая, но за себя Лигейя говорить могла без колебаний. И всё-таки не её крылья первыми поймали замедливший бег ветер, и не она первой настигла Арго, чтобы ступить на его палубу. Молча, как прежде поступали гости сирен, но не они сами. Не удивляясь, что встречают их не обнажёнными мечами, и расступаются, позволяя взглянуть на певца. Не ожидали ничего иного герои. Верили в своего спутника. Глядя на них, Лигейя не могла отделаться от тревожного чувства: у них на всех – одно лицо. Что ещё хуже – это лицо она видит уже долгие годы, потеряв счёт жертвам своим, перестав различать их. Одно и то же, искажённое сперва похотью, потом ужасом, иногда – гневом. Удивительно было видеть это лицо, повторённое множество раз, спокойным. Они смотрели в ответ. Как на подбор, пригожие да ладные, глаз не отвести. Сразу видать породу, ту самую, что родилась от божественной несдержанности. У двух героев даже были крылья, и чуяла от них Лигейя отголосок того безжалостного холода, с которым приходил к Анфемоэссе северный ветер, жестокий Борей. Вот уж с кем спорить ни сама Лигейя, ни сёстры её, не решались. Прятались с подветренной стороны родных скал, да старались не дрожать: заметит – градом исхлещет, а то и снегу бросит в лицо. От всей своей отвратной души, так, что из сугроба только солнце и высвободит. А вот поди ж ты, нашлась и на Борея управа...кем бы ни была та женщина, что родила ему сыновей. Из всех он один даже не поднял глаз на сирен. Двенадцать струн было у его позлащённой кифары, и пение этих струн Лигейя повторила бы с лёгкостью. Но не пыталась, только смотрела и слушала. Не струны, голос певца. Я знаю, кто он, думала Лигейя. Будь правы те, кто распускает слухи о рождении сирен – и был бы тот певец их братом. Вот только врут всё люди. Пускай старый распутник Ахелой почитает сирен своими дочерьми – им не жаль, да и Форкису до детей своих дел нет с тех пор, как исторгла их на свет многажды проклятая утроба жены его, дракайны Кето. Пускай, не убудет ни с сестёр, ни с Ахелоя, бога речного, у которого и без них детей не счесть. Но злобная мерзавка Мельпомена, прячущаяся за страдальческой маской, кто бы что ни говорил, сиренам, и тем паче ей, Лигейе – не мать! Хотелось взбелениться от души. Напасть, убить, и может умереть на этот раз. Когда-нибудь и как-нибудь должно это случиться, верно? Так почему не здесь и не сейчас, когда вокруг – дети богов? Уж они-то не подведут, не промахнутся, как те, другие. Вместо этого Аглаофема запела. Не так, как пели сирены у себя на острове. Так, как когда-то в состязании с музами. Как будто и не забывала слов, оставив при себе всего-то несколько. И улыбнулся певец, услышав её голос. Тогда Лигейе показалась искренней эта улыбка, и она, вторя сестре, подхватила гимн. Не могла она тогда припомнить ни единого мгновения своей долгой жизни, в которое была так же счастлива. Не сразу и заметила фигуру, застывшую за спиной певца. Заметив же, умолкла на полуслове. Она отчаянно напоминала Кору. Те же красота и грация, та же улыбка на алых устах. Вот только слишком хорошо Лигейя знала Кору, чтобы обмануться даже после стольких лет. У этой женщины глаза мертвы, как у её отца, и взгляд их не обещает снисхождения. С ней тяжело было столкнуться взглядами, но Лигейя не отвернулась. Смотрела и ждала, будто вершилась в эти мгновения её судьба. Случилось ли тогда божественное откровение, не случилось - неизвестно. А вот туман, которым вздохнуло море вокруг, случился, и в нём исчезла женщина, похожая на Кору, унося с собой звонкую радость песни, что отзвучала и окончилась. Потом все непременно скажут, что и не было её никогда, этой песни. Судьба у всех своя, и уходил Арго в открытое море, увлекая героев к далёким берегам, туда, куда унёс однажды златорунный овен брата и сестру Не звалось бы то море Геллеспонтом, будь это счастливый путь. Не всем придётся возвращаться, и никому не отыскать за морем счастья. Лигейя почему-то в этом ни на миг не сомневалась, когда, в надвинувшейся на корабль оглушительной тишине, зубами вынула из крыла чёрное перо. Процокав когтями по палубе Арго, она приблизилась к певцу и положила перо к его ногам. Отчего бы и нет, он заслужил. Не то что его зазнайка-мать. Его и помнить не жаль, среди одинаковых лиц выделить - справедливо. С ней согласилась каждая из сестёр. Ещё шесть перьев улеглись на палубу Арго. И подошло время возвращаться, звали обратно чёрные скалы Анфемоэссы, где оставаться сиренам, лелея воспоминание о недолгом счастье, и поднимался всё выше туман, укрывая остров сирен от посторонних глаз. Никто из них, снимаясь с корабля и возвращаясь к родному берегу, не услышал всплеска.