Beautiful Trauma

It was you The pill I keep taking The nightmare I’m waking There’s nothing, no nothing, nothing but you

«А тут славно.» Айси выбрала для их разговора то же место, где они с Тандером и Файр пили кофе. Вернее… она, конечно, не могла выбрать — Айси не знала ни одного окрестного кафе, кроме тех, куда брала ее Фальк. Вести судьбоносные беседы в прокуренном баре, где они встретились, было бы символично, но неправильно. Тандер и Файр поняли ее без лишних объяснений. Посовещались между собой, по обыкновению, без слов, и отвели ее в подходящее место — камерное, оформленное выкрашенным в разные оттенки синего деревом и панелями из матового стекла кафе в соседнем квартале. Айси была так увлечена своей новообретенной смелостью и их первой по-настоящему дружеской встречей, что не сразу оценила внимание и практичность сделанного выбора: помещение кафе было разбито на крошечные, расходящиеся из высоченного цилиндра центрального зала шестиугольные комнатки. Отдельные, приватные. «Хорошая звукоизоляция, и персонал ненавязчивый», — сказал ей Тандер, и Файр тут же уставилась на него с каким-то особенным многозначительным прищуром, зарабатывая укоризненный толчок в плечо. Увлеченная неправдоподобно вкусным имбирным латте Айси едва заметно улыбнулась тому, как уместно они смотрелись вместе в своем подростковом задоре, и только потом поняла. Хорошая звукоизоляция для спонтанного, запретного секса в общественном месте. И — для серьезных взрослых разговоров. Они вместе написали Фальк СМС — то есть Айси писала, неловко прикрыв телефон ладонью, хотя никто не смотрел и они все равно знали, о чем там, а они двое — сидели напротив; вся их роль в происходящем состояла в том, чтобы напомнить ей: испугаться и свернуть теперь было бы неправильно. Не дать бросить все на полпути. Поэтому Айси не захотела говорить дома: она знала наверняка, что Фальк не причинит ей никакого вреда, — и, боже, эта мысль вообще не должна была приходить ей в голову, но болезнь иногда подсовывала мерзкие, неуместные реплики внутреннему голосу, — но знала, что, оставшись по-настоящему наедине с ней, сдастся под малейшим ответным напором с легкостью. Мысль, что вокруг них будут другие люди, другая жизнь через деревянную перегородку, дисциплинировала. Дом был наполнен воспоминаниями об уже прожитом вместе, совместными ритуалами и всем, что Айси хотела сохранить. Ей будет достаточно всего лишь оглянуться вокруг, чтобы вновь потерять волю что-то менять: тщательно выстроенная ей самой привычка ни о чем не думать слишком тщательно, притворяться, что проблемы нет, обволакивала ее жилище, как желатин. Внутренний демон Айси, демон порядка и страха перед переменами, сидел в доме, как в логове. Она исполнялась еще большего уважения к Тандеру и Файр, когда думала о том, что они победили собственного демона в доме, то ли дело отсылающем их каждой чертой к войне, запертые, отрезанные от остального мира. Но Айси так не могла. Они были солдатами — она была слабой и бессильной. Пахнущее деревом и имбирными пряниками кафе было настолько нелепым выбором для воображаемого поля боя, что она не могла бы выбрать лучше. Сама встреча была… чудесной, потому что Айси удалось забыть ненадолго о том, что она делает здесь и чего ждет. Волшебства, разумеется, не случилось, и она все еще оставалась собой — тихой, неловкой, едва способной найти слова для людей, которым сейчас доверяла больше, чем всем остальным в мире — хотя она вообще знала крайне малое число людей, так что выбор был невелик. Но она наслаждалась их компанией куда больше, чем могла бы представить. Тандер и Файр были веселыми, внимательными и славными, хотя никто в жизни наверняка не начинал представлять себе морпехов с этих слов, а еще им по какой-то загадочной причине, кажется, искренне была приятна компания Айси — хотя она никогда не начинала с этих слов представление о себе со стороны. Посреди беседы Тандер, вечно поправляющий слуховые аппараты, умудрился неким невозможным выключить оба разом, и они втроем возились с настройками, беззлобно посмеиваясь между собой над его возмущением, а Файр рассказала Айси, что он немного читает по губам — и в доказательство почти беззвучно, глядя прямо в лицо шепнула ему что-то, чего Айси не разобрала, но Тандер тут же поменялся в лице — и они снова рассмеялись, все трое. Файр рассказала немного о войне, нестрашное и даже с юмором, а потом они вместе вспоминали детство в техасской глубинке и школьную команду рэгби — Айси никогда не занималась командным спортом и ничего не знала о правилах рэгби, хоть это и была британская выдумка, кроме того, что игра была контактной и местами жестокой, но в описаниях она казалась самым увлекательным занятием на свете. За эти полтора часа Айси узнала о Тандере и Файр больше, чем за последние полтора месяца; они раньше едва говорили с Файр, и Айси представляла ее только по рассказам без памяти влюбленного Тандера — но в жизни она оказалась такой же, никаких преувеличений, хотя если кто-то и смог бы все еще видеть любовь своей жизни через розовые очки двадцать лет спустя — это был бы Тандер. Айси тогда мимоходом подумала: видят ли окружающие Фальк такой, какой видит ее она, или такой, какой она хочет ее видеть? — но тут же забыла эту мысль за теплым, радостным чувством, которое приносила ей каждая минута, проведенная с новыми старыми друзьями. Она никогда раньше не была так спокойна и довольна, просто разговаривая с другими людьми. Все ее психотерапевты разом гордились бы ей за прогресс. А потом ей пришло ответное сообщение. Оно словно повернуло внутренний выключатель, даже голубоватый свет разом стал тусклее. Айси уже не могла следить за беседой с прежним энтузиазмом, несколько глотков латте в высоком стакане остыли и горчили на языке специями, Айси тревожно оглядывалась на дверь, словно ожидала, что Фальк может магическим образом появиться в считаные секунды, и никак не могла успокоиться. Тандер и Файр, святые люди, отлично знали, когда стоило попрощаться. Файр пожелала ей удачи. «Ты точно будешь в порядке, принцесса?» — спросил ее Тандер перед тем, как уйти. Айси не знала, будет ли она в порядке, но все равно сказала, что обязательно будет. Стоило двери за ними закрыться, время остановилось — Айси сидела, выпрямив спину и глядя на собственные руки, сжимающие голубой носовой платок на удачу; стараясь ровно, медленно дышать, чтобы не чувствовать, как колотится сердце у самого горла и волнами накатывает страх, и ждала, не помня времени. И ждала, и ждала… Дверь хлопнула еще раз, заставляя ее вздрогнуть — и застывшее, как мошка в янтаре, время пошло. — А тут славно, — беспечно объявила Фальк от двери, и вот так они оказались здесь.

***

На Фальк был легкомысленный красный сарафанчик до середины бедра, настолько неподходящий для серьезных разговоров, что он прекрасно сочетался с имбирным латте и голубыми досками, и нежно-розовое пальто, которое она сбросила, не удостоив лишним взглядом, на длинную деревянную скамью у стены и скользнула на сиденье рядом с Айси, обнимая ее холодными руками. Снаружи было сыро и промозгло, все-таки давно не лето. Айси тут же захотелось исправить несоответствие, укутать ее по погоде, чтобы все было как надо, но болезнь отступила от волевого усилия, а желание взять ее ладони в свои и согреть — осталось. — У нас есть какой-то повод быть здесь? Не пойми меня неправильно, — сложившиеся в улыбку губы Фальк был яркие-яркие, но не от помады — а как в лихорадке или от мороза. — Я люблю, когда меня куда-то приглашают. Просто хочу знать, что у нас за праздник, чтобы поздравить как следует. Снаружи было не так уж и стыло. Неужели Айси нужен был праздник, чтобы пригласить любимую женщину в кафе?.. Она задумалась на секунду — и слегка нахмурилась, припоминая: Фальк всегда предлагала первой. Айси просто не успевала решиться, собраться с мыслями… Хотя бы сказать, чего бы ей хотелось. Это было не так важно: Фальк полагалась на свою способность читать ее и угадывать, и, хотя она ни разу не давала ошибок, Айси впервые задумалась о том, правильно ли это. Фальк подхватила ее ладонь первой, целуя пальцы — Айси не успела даже вздрогнуть, но отчего-то мысль, что ей вновь не дали ни секунды осуществить собственный порыв, укрепило ее колеблющуюся решимость. Люди, которые хотят свое долго и счастливо вместе, должны иногда говорить, как взрослые. Айси хотела этого с Фальк, кажется, больше всего на свете: ничто в ее жизни не вызывало у нее такого страстного желания это не потерять, такого трепета и восхищения перед хрупким, неустойчивым, словно ледяные кристаллы на стекле, чувством. Она боялась многого — лишиться работы, чужого уважения, своей репутации, здоровья — сдаться болезни и окончательно себя возненавидеть… но все эти вещи были ценны одним только фактом своего наличия, как чернильные галки в списке. Любовь к Фальк была… особенной. Айси могла бы назвать сотни вещей, которые делали ее такой, и другое чувство к другому человеку — хотя это невозможно было сейчас представить — не смогло бы ее заместить. Даже если бы это был кто-нибудь благополучный, кто-то по-настоящему подходящий ей, о ком Айси, не задумываясь, сказала бы психотерапевту: она счастлива. Такая любовь превратилась бы в очередную отметку в списке: «здоровые уважительные отношения, которые все должны хотеть» — есть. Выполнено, вычеркнуто и забыто. Все взрослые разумные люди должны были мечтать о спокойных, «никакой драмы», полных взаимного интереса и лубочного счастья отношениях, а Айси всю жизнь старательно была как все — так почему же она этого не желала?.. Не потому ли, что любить с самого начала правильных, беспроблемных кукол умели только другие куклы из учебников по психологии? Айси не хотела того же, но другого и хорошего — она хотела исправить то, что, так уж вышло, было у них двоих. Это был первый раз, как она хотя бы мысленно назвала то, что между ними отношениями, любовью, имея в виду их двоих сразу. Как пугающе реалистичная иллюстрация к ее мыслям, Фальк придвинулась вплотную, смотрела чересчур ясными, блестящими глазами почти мечтательно — наверное, все еще ждала ответа. Или, может быть, он был бы ей неинтересен. Зачем она тут столько времени, если не потому, что они теперь — вдвоем?.. — Нам нужно поговорить, — шепотом сказала Айси прямо Фальк в губы. Никто не стал ее слушать. Игриво прижимая кончики пальцев к ее губам — «ни слова!» — Фальк одним грациозным, текучим движением соскользнула к ней на колени, оказываясь лицом к лицу — она была легкая и пахла улицей и кальянным дымом. Айси зажмурилась, почему-то ожидая ощутить ставший привычным и желанным привкус вишневого блеска, но вместо этого почувствовала только металлическую горечь, как от крови. — Знаешь, детка, — по-прежнему ледяные пальцы Фальк направили ее ладонь ниже, не давая ни растеряться, ни осознать смущение, — мне нравится твой выбор. Эти отдельные комнатки… Выглядят просто созданными для нас с тобой. Ты меня поэтому позвала? «Совсем не поэтому», — хотела сказать Айси, но стоило ее ладони скользнуть по чужой лихорадочно-горячей, шелковой коже, как слова растворились в заполнившем голову тумане. Она не ожидала этого, хотя должна была: в конце концов, они только и делали, что занимались сексом, а их первый поцелуй случился посреди полного бара, и никакая толпа Фальк не остановила. Айси часто повторяла себе, что была тогда чуть пьяной — а потом вспоминала, что алкоголь отягчающее обстоятельство во всех странах мира, и это было справедливо. А еще алкоголь не срабатывал так быстро. В глубине души она знала, что дело не в сладком крошечном шоте; от близости Фальк кружило голову — тогда и сейчас, как в первый раз. Тандера и Файр здесь, кажется, ни разу не застукали… — Нам не стоит, — все-таки робко, сама не уверенная, что хочет об этом напоминать, попыталась Айси, потому что хорошие девочки не занимались такими вещами в местах, где их могли бы застать, и боже, она могла бы на самом деле потерять сознание от стыда, если бы это случилось. …она могла бы жалеть всю жизнь, если бы этого не произошло. — Но мы можем, — Фальк прижалась к ней всем телом, выдохнула горячо, шепнула своим особенным бархатным голосом: — Подумай: кто-то может быть сейчас прямо за стеной, прислушиваться к разговору, потому что люди — любопытные ублюдки, даже взяться за дверную ручку, чтобы войти и увидеть нас… Ее ловкие, умелые руки расстегнули на Айси рубашку, сдвинули белье, обнажая грудь — от холода и желания подтянутую и чувствительную; накрыли нежную кожу, сжимая с силой — на грани с болью, но нет, нет, идеально. Если бы кто-то и правда сейчас зашел, не было бы оправдания, которое бы это объяснило. На всеобщее обозрение… Щеки тут же залило жгучим румянцем, и Айси невольно бросила короткий взгляд вниз, на бесстыдно короткий наряд с комфортом потягивающейся на ее коленях Фальк. Ее напор и слова, особенно слова, должны были напугать ее, отвратить от этой идеи — но вместо этого низ живота прошило горячим спазмом, и Айси с паникой, в которой была добрая доля предвкушения, резко свела колени, чувствуя, как белье становится влажным. Это ощущение начисто перекрыло все ее планы на серьезный разговор. Что случится, если они поговорят двадцатью минутами позже?.. Айси и думать забыла об этом прямо сейчас — когда ничего, кроме их двоих и сводящего с ума дразнящего предвкушения не существовало. Фальк облизнулась, будто огромная нахальная кошка перед огромным блюдцем сливок. Будто она уже знала, какое именно зрелище ожидало бы вошедшего. Под зажмуренными веками на секунду встала картинка: Фальк на коленях между ее раздвинутых ног, рыжие кудри в беспорядке, теплый выдох на нежной коже… — Сделаем так, чтобы им было, на что смотреть? — она наверняка догадывалась, наверняка планировала именно так и поступить. Прямо сейчас Айси могла бы сделать для Фальк что угодно, ей стоило только сказать: запоздало осознав, как удачно, что ее ладонь лежит прямо на голом бедре Фальк и как удобно задирается сарафанчик, Айси, не отводя от лица Фальк взгляда, как завороженная зрелищем и фантазией, потянула подол вверх, оглаживая ее вверх по бедру под довольный вздох. В ней все было совершенно, и кожа тоже: Айси ничего не знала о ее прошлом, но на ней не было ни одного видимого шрама, ни одного изъяна — только контуры татуировок слегка выступали едва различимым рельефом, который Айси так нравилось прослеживать пальцами вслепую и притворяться, словно она читает азбуку для слепых. Может быть, поэтому она так испугалась, когда ощутила… это. — Фальк… — Айси показалось, что жалобный голос вот-вот сорвется. — Что это? Что случилось? Под кончиками ее пальцев, скользнувших Фальк по животу, гладкая кожа распадалась на что-то липкое и влажное, тянущееся во все стороны; неожиданное отвращение перед пугающей текстурой было настолько сильным, что Айси с коротким вскриком, случайно нажав пальцами на натянутый неестественно тугой пузырь волдыря, вскинула руку. Болезнь выла в ее голове с истеричным надрывом: она дотронулась до чего-то чужеродного и пугающего — от прилива адреналина закружилась голова. Кончики пальцев были измазаны кровью и сукровицей. — Не беспокойся об этом, это не… — Фальк попыталась снова поймать ее ладонь, поцеловать пальцы, слизнуть жуткие желтовато-багровые пятна, но Айси вырвала руку, поспешно приподнимая ярко-алый подол. Сразу над кружевом дорогого вычурного белья начинались ожоги. Бугристые, ярко окрашенные пятна, усыпанные бурыми вздувшимися волдырями и охваченные полосками воспаленной кожи, казались на идеальном теле Фальк оскверняющей святыню ересью, невозможными и бессмысленными. Айси затошнило: она никогда не сказала бы ни слова инвалиду или больному и уважала чужое страдание всей душой, но один вид открытых ран заставлял ее чувствовать себя грязной. Она едва не прижала ко рту испачканную руку, и рвотный позыв заставил ее поперхнуться. Все возбуждение было забыто. Айси чувствовала, что оказалась на грани слез в мгновение ока: ей было страшно от того, как в их мир без предупреждения вторглась такая жуткая и тревожная деталь, отвратительно… и бесконечно стыдно, что она подумала о себе прежде, чем подумать о боли Фальк, пусть это и случилось рефлекторно, в мгновение ока. — Почему ты… почему ты не сказала, что поранилась? — начала Айси, с какой-то уродливой завороженностью, присущей всему страшному и уродливому, глядя прямо на ожог, и тут же осеклась. Понимание пришло с опозданием и сложилось в картинку куда более жуткую, чем сам ожог. Выжженые, болезненные на вид полосы шли внизу живота Фальк ровно, чуть расползаясь, как чернильные пятна, там, где рука неизвестного художника дрожала. Как будто кто-то нанес их специально. Перед глазами Айси встало лицо Фальк, на которое она, околдованная моментом и ловящая каждую мельчайшую деталь, смотрела, когда прикоснулась. В ее выражении не было боли в тот момент — только ровное, почти неразличимое ожидание. На самой границе сознания Фальк что-то говорила, пытаясь заставить ее посмотреть себе в глаза, но обрывки слов — «они не опасны», «только выглядит страшно», «послушай, детка» — доносились до нее словно через стеклянную стену. Айси не хотела и не могла этого слышать. — Ты… ты сделала это сама? — едва слышно выдавила она, занося руку — но не решаясь прикоснуться. Фальк на ее коленях сделала глубокий вдох, потом выдох, а потом опустила ткань сарафана, позволяя ей проскользнуть прямо по неприкрытому ожогу, и перебралась на лавку рядом. Она казалась слегка раздраженной — или это Айси было очень страшно в очередной раз, и ее сознание пыталось изобрести причины, чтобы об этом не говорить. — Не я. Есть один человек… Стоит только попросить. Айси казалось, что она падает в кроличью нору. Это… не было реально. Нет, нет, нет. — Это серьезный ожог, ты не можешь ходить вот так, нужно обратиться в больницу, — едва складывая звуки в слова, а слова сбивались в комковатую кашу, она говорила, не слыша собственных слов, — нужно обработать, хотя бы перевязать, может быть инфекция, это опасно, может быть грязно, ткань в крови промокнет… Как будто это было самое важное в происходящем — что легкий сарафанчик может запятнаться. Айси ненавидела болезнь за то, что она ставила боль и опасность в одну шеренгу с пятном на одежде. С лишней стиркой. Насколько ничтожно это в сравнении? — Это больно, — успела выдавить она, прежде чем Фальк остановила поток бессвязных мыслей таким взглядом, что Айси забыла о самом существовании дара речи. Она смотрела… не холодно, а с разочарованным укором. Как на неразумного ребенка. Как будто они вели этот разговор тысячу раз, и Айси никогда не понимала очевидного, и она была глупой маленькой девочкой, а это — это было совершенно нормально. — Мне это нравится, — и добавила уже мягче: — Мы это обсуждали. Обсуждали?.. После того раза в душе они ни разу не поднимали эту тему, но Айси думала об этом бесконечно много. Искала способы примириться, не представлять, не примерять почерпнутые из книг по психологии мерки на происходящее. Фальк имела право любить все, что ей только пришло бы в голову, принимать боль с таким удовольствием, с каким ей казалось здравым, и никто не был в праве остановить ее, кроме ее самой. Это должно было быть ее личное дело — так почему же Айси никак не могла перестать сличать их историю с рассказом Тандера? Почему испугалась не ожога, а ее реакции? Почему, почему?.. — Нам надо поговорить, — пробормотала Айси, глядя в пол. Может быть, все дело в том, что она ничего не понимает в настоящей жизни — болезненный тепличный ребенок, девственница до тридцати, всю жизнь по линейке. Может быть, она просто ничего не знала на самом деле ни об удовольствии, ни о Фальк. Она чувствовала себя несчастной. — Нет, — со все тем же выражением зарождающегося из утомления недовольства дернула головой Фальк. — Все лучше без праздной болтовни о таких вещах. Я уже обещала тебе, что тебя это не коснется, если ты не хочешь, но врать тебе было бы сложно… Разве сложно не говорить, что под повязкой, и никогда ее не снимать?.. Она могла бы просто не приходить, пока не заживет. Могла придумать очередное никудышное объяснение, которое ни на что бы не годилось — но в которое Айси заставила бы себя поверить. Как во многие, многие до этого. Боль от собственного бессилия и слабости наполняет нас решимостью… — Нет, нужно! — собственный голос показался высоким, чужим; Айси нужно было успеть, пока она не испугается собственной храброй дерзости, и она торопливо начала под удивленным, колючим взглядом Фальк: — Я за этим тебя позвала. Прошу, просто… дай мне сказать, хорошо? — она не стала дожидаться ответа. — Я много думала обо всем, что происходит с… с нами. Мне не кажется, что все в порядке. Я поговорила с Тандером… Фальк скептически вскинула бровь с театральной экспрессией: — С чужим человеком. О нас. — Это для твоего же блага! Фальк, пожалуйста… — Айси нервно заломила пальцы; легкая боль помогала — нужно было держаться за остатки здравомыслия, ради них обоих. — Мы друг другу постоянно врем, мы друг друга почти не знаем, хотя вместе месяцы! И у меня не было с этим проблем, с… с другими людьми, с твоей свободой, но некоторые вещи, которые ты делаешь… Фальк, ты принимаешь наркотики. Тебя могли посадить в тюрьму! И это… — она коротко указала туда, где под алой тканью прятались омерзительные, марающие безупречное тело ожоги; не смогла заставить себя назвать их вслух. — И ты говорила, что это окей! — Я просто хочу помочь, — отчаянно, с трудом сдерживая слезы, и куда только девалась вся решимость. — Пожалуйста, если есть что-то, с чем я могу помочь, если все это потому, что происходит что-то плохое… Мы могли бы исправить, мы могли бы хотя бы поговорить об этом! Мне страшно, что что-то произойдет. Я стараюсь уважать тебя и твой выбор, пожалуйста, поверь мне, но мне кажется, что это неправильно и никто от этого не счастливее, я так за тебя боюсь… Слабая, жалкая, тонущая в истерическом потоке бессвязных слов, которыми не убедишь никого — вызовешь только раздражение. Айси всхлипнула и тут же испуганно замолчала, стискивая зубы, пытаясь не издать больше ни звука. — Почему? — вдруг в наступившей паузе спросила Фальк. Что-то в ее голосе заставило Айси ответить, не задумываясь. — Я тебя… — «люблю» осталось невысказанным, встало в горле комом, и Айси только удар сердца спустя опомнилась достаточно, чтобы понять: она все-таки зажимает рот окровавленной рукой. Тишина длилась и длилась. Тошнота ворочалась внутри, расползалась спазмами под солнечным сплетением — не из-за крови, а из-за ледяной, всепоглощающей уверенности: это конец. Айси сидела, не в силах отнять ладонь от лица, как будто это помогало ей держаться. На секунду ей показалось, что ее все-таки вырвет. Не нужно было это говорить вслух. Никогда — не нужно, как она могла обратить помощь в кошмар для себя и разочарование для Фальк… Как она могла подумать, что сможет быть спасителем, как Тандер? Как могла решить, что возьмет на себя так много — и сможет эту ношу нести? А потом Фальк снова заговорила. — Теперь ты меня послушай, детка, — ее голос, чеканный и нехарактерно, сюрреалистично ровный, отдавался от деревянных стен. Разве это возможно — от дерева? Разве оно не должно поглощать звук?.. — С тобой весело, и ты такая славная, хорошенькая принцесса, — Айси вздрогнула, услышав это слово из ее уст, — но мы с тобой ищем разных вещей. Если тебе нужны отношения по книжке, чтобы все благополучно, со взаимной поддержкой и в церковь или к терапевту на воскресеньям — найди себе того, кто тебе это даст, окей? Но я не собираюсь грохнуть свою жизнь на красивую картинку. И не дам себя судить, чтобы в нее вписать. Вокруг, черт возь-ми, — она так и сказала, по слогам, зло сжимая кулаки, — и без того полно судей. Она вскочила на ноги, прошлась туда-сюда перед лавкой, а Айси сидела на ней, сжавшись в комок, стараясь стать как можно меньше. Будто это она была на скамье подсудимых. Но это была неправда, неправда! Она не судила, Айси никогда не желала бы Фальк быть переломанной тем же весом чужого бесконечно верного мнения, который когда-то сломал ее саму. Эта мысль была в ее голове так четко совсем недавно: ей не нужны были ни идеальные отношения, ни идеальный партнер — кто-то настолько никчемный и больной, как она, все равно их не получит, но Айси совсем их не желала. Она хотела видеть рядом Фальк. Она хотела, чтобы Фальк была в порядке. Но она совсем никак не могла облечь все это в слова и оборвать страшную, гневную отповедь. Как будто она и есть ребенок: беспомощный перед натиском стыда, вины и чужого крика. Фальк не кричала; она махнула рукой, словно подводя черту: — Поверить не могу, что связалась с… Лучше бы она кричала. На этот раз вздрогнули они обе. Повисшее в воздухе «с психической» стало вдруг в воображении Айси ядовитой рыбой: исполинской, извивающейся, она зависла в комнате между ними, обвила их тела, отравляя каждым касанием ядовитых шипов. Лицо Фальк странно исказилось, она укусила себя за губу так, что остался след — Айси зажмурилась, чтобы не видеть ее боли, а когда открыла глаза — рыба исчезла, а Фальк стояла прямо перед ней, наклонившись к ее лицу так близко, что было ужасно отчетливо видно ее глаза. Она не была под кайфом. Ее щеки были влажными. — Счастливо оставаться, хорошая детка, — тихо-тихо сказала Фальк и поцеловала ее прежде, чем Айси успела опомниться, мягко и с привкусом меди. — Поверить не могу, что связалась с тем, кому на самом деле все это нужно. Она подхватила конфетно-розовое, как бабблгам, как американская мечта юной и невинной принцессы, пальто и вышла за дверь.