Пустые губы

Прощай и если навсегда, то навсегда прощай.

— Кто мы? — Какая разница?

Как близко край, а там туман. Январь хохочет, вечно пьян. Я заключен, как истукан, в кольце его огней.

Смех скрывается за волосами, почти неловкий, почти мягкий, еле уловимый в неожиданной уличной тишине. Улыбка прячется тоже, такая же почти мягкая и почти неловкая, как у девчонки с соседней улицы. Улыбку не видно при свете фонаря на набережной, зато отлично видна бутылка вина в руке и распахнутое пальто с каким-то нелепым, кажется, розовым, шарфом. Впрочем, какая к черту разница, какого он цвета? — Пошли? — рука с вином приглашает прогуляться, щедро махнув куда-то в сторону, предлагая разгуляться по полной. — Пошли, — другая рука тянется за рукой, что с вином, в попытке отобрать. Пальцы ухватываются за горлышко, но отнять не могут — крепкая хватка. — Куда? — Куда захочешь. Снова смех прячется за волосами, снова улыбка прячется тоже. Пальцы разжимаются, бутылка в одних руках, а другие наспех собирают волосы в неаккуратный хвост, чтобы больше не прятать смех. Другие пальцы терпеливо поправляют розовый шарф, держа бутылку почти бережно. Фонарь так и горит, слишком одиноко для набережной. Тихо. — Который час? — Полпервого ночи.

Забудь о том, о чем не знал, Забудь мои слова. Не мной не сказаны слова, и ты о них забудь.

Они бегут. Бегут, спотыкаясь на разбросанных по набережной камнях, на пустых бутылках от такого же вина, которое кочует из одних рук в другие и все никак не закончится, сколько бы глотков они не сделали. Один, два, пятнадцать, тридцать восемь. Мелкие, покрупнее, такие, от которых моментально становится пустой маленькая бутылочка минералки. Они смеются. Смех больше не прячется за волосами, даже не пытается укрыться за розовым шарфом или потеряться в складках пальто, он звонко разносится по улице, доносится до чужих ушей, вызывая улыбку. Улыбка тоже не прячется, но и не думает светить — пусть разглядывают сами. — Ты фотограф? — Отчасти. Розовый шарф пожимает плечами, покачивая в руках бутылку вина. Задумчиво, неаккуратный хвост за спиной тоже покачивается. Ветер напоминает о своем существовании, раскачивая и шарф. — Отчасти? — Когда что-то нравится, хочу это сфотографировать. В остальном — ни глаза, ни способностей, — подпрыгнув, забирается на каменную ограду набережной, потягиваясь так, будто бы поднялся лишь на ступеньку выше. Дальше — бежит уже по ней, оглядываясь за отстающим и тихонько посмеиваясь, дразняще помахивая бутылкой.

А там, за краем — рыщет тьма. Как никогда, близка зима. И тень твоя, мою обняв, уходит снова в путь.

Глоток, два, пятнадцать. Утирая тыльной стороной ладони губы, розовый шарф довольно жмурится под поток воздуха с реки, сложив руки на ту самую каменную ограду. Смотрит вниз — на реку. Вытягивает руку, роняя какую-то мелкую вещь — точно и не различить при свете фонаря. — Что это? — Мое прошлое. — Зачем... — Кануло в Лету. По крайней мере, для меня. Улыбается, протягивая бутылку. Ловит тишину только для того, чтобы шепнуть что-то неразборчивое но чертовски важное, хитро сощуриться и подмигнуть, будто намекая: нет, не чертовски важное, вообще не имеет значения, забудь, что вообще это увидел, тебя это и не касается совсем. Касается или нет — глупый вопрос, они знакомы всего лишь несколько минут и не представляют друг для друга ни угрозы, ни радости, ни боли и, уж тем более, ни каких-либо обязательств. От этого на сердце легче и мир не такой паршивый. Горит себе огнем фонарного столба, у которого должны толпиться мотыльки, но не толпятся. Не потому что зима. Потому что они и есть мотыльки. Два мотылька, нашедших свой фонарь на тоскливой улице черной полосы. На улицы белой полосы фонарей нет. Сама улица — фонарь, и живут там только счастливые. А здесь — ютятся.

За краем вечности, Беспечности, Конечности пурги, Когда не с нами были сны, Когда мы не смыкали глаз.

— Ты не назвал своего имени. — А какая разница, как меня зовут? Розовый шарф смеется, прислонившись к фонарному столбу спиной, делает еще пару глотков из бутылки, покачивая головой в такт чему-то с предельно задумчивым видом. Подбрасывает в руках бутылку, почти расплескав содержимое, но вовремя словив. Почти екнуло сердечко. — Проще ведь не знать имен друг друга, верно? Так мы никоим образом друг от друга не зависим. Тебе достаточно знать, как я выгляжу, чтобы быть уверенным, что говоришь с человеком. Передавая в чужие руки вино, тянется к карманам пальто. Достает пачку каких-то дешевых сигарет и зажигалку, щелкает-щелкает-щелкает, но зажечь все никак не может. Из-за этого почти гневно хмурится. Почти забавно. Глаза удивленно распахиваются, когда рядом блестит огонь от другой зажигалки. Затяжка почти на рефлексе, такая же простая и до невозможности быстрая. — Спасибо. — Не стоит.

Мы не проснемся, Не вернемся Ни друг к другу, ни к другим С обратной стороны зеркального стекла.

— Ты знаешь, где ближайший круглосуточный супермаркет? Розовый шарф только удивленно вскидывает брови, бутылкой покачивая из стороны в сторону, поясницей о каменную ограду опираясь. Сначала удивленно, затем — снова улыбка, которая не прячется, а тускло сияет и не исчезает за дымом, как должна была бы исчезнуть. Только тихонько тлеет, и это по-своему очаровательно. — Не знаю. Но знаю, что вино можно нагреть в бутылке. — И пить просто горячее вино? — А тебе не хочется согреться? Бросая сигарету, тушит ту носком ботинка, вручая бутылку в чужие руки, улыбаясь и потягиваясь. Распахнутое пальто холодит, обернутый шарф качается. Качается, качается, точно так же, как в бутылке вино, как в реке вода, как в голове пустота. Приятно и тягуче. Почти как мед. — Хочется. Но не портить же из-за этого вино? Смех тонет в розовом шарфе, рука ухватывает другую руку и несется снова, дальше, вперед, по бутылкам и ухабам, а уж куда -- какая разница?

Когда средь угольев утра ты станешь мне чужой, Когда я стану и тебе чужим, моя душа, Держись за воздух ледяной, За воздух острый и стальной. Он между нами стал стеной. Осталось лишь Дышать.

— Здесь красиво в другое время года, конечно, — оправдание звучит как-то неловко, но инициатива наказуема, а черная улица с одним фонарем бездонна. — Здесь и сейчас красиво, — розовый шарф не дает оправдаться, потому что оправдания лишние. Кажется, что все, что он делает — только смеется, улыбается, и куда-то тянет. Куда-то, зачем-то, почему-то — кто знает, какого черта. Может, того, что с рогами, а, может, того, что с длинным хвостом. А может, у этого черта есть и рога, и хвост, и гадкая улыбка, от которой расползается по швам не так давно сшитая белыми нитками жизнь. Расползется, раскинет лоскуты, а заботливые прохожие белой улицы растопчут ее лишь сильнее. Понять истину могут лишь те, кто ютятся. — Вино кончилось. — И черт с ним. От дыхания появляется пар. Холодает. Потирая ладонями плечи, хочется зайти в ближайший круглосуточный супермаркет, но его нет поблизости. Нет вина, огня зажигалки недостаточно, они обречены на то, чтобы замерзнуть до липкой простуды сегодня.

За краем ясных, И ненастных, И напрасных зимних дней, Когда без звука рвется синь, Когда и ночь без сна бела.

— Холодно. — Да, немного. Говорят, что поцелуи согревают.

Мы не вернемся Ни друг к другу, Ни к себе С обратной стороны зеркального стекла.