Пустые губы

Я обещаю вернуться — никогда, никогда.

Быстро? Медленно? Спорный вопрос. Кружится, вертится, мерещится и сияет сигнальными огнями.

Когда короткая осень горит небесным бледным огнем, Когда от холода жмутся друг к другу в ночи поезда, И коль случится проснуться, Мы никогда не уснем.

— Оранжевый? — Охра. — А разницы? Нетерпеливо щелкаю зажигалкой, пытаясь выдавить из той хотя бы искру, да не поддается. Щелкает-щелкает-щелкает. Бесит-бесит-бесит. Руки трясутся от злости, к черту эту зажигалку, в кармане пальто были спички. Пальто на вешалке, вешалка — где-то в углу, упала, лежит. Ты поднимаешь взгляд с полотна на меня, хмуришься и кисти откладываешь, но с места не сдвигаешься. Терпеть не можешь, когда я курю. Вообще терпеть не можешь, когда я злюсь. Когда злюсь — курю, тебе известно. Ты еще не разучился строить логические цепочки, и это похвально, я это делаю с трудом. Мы так и не заделали трещины под подоконником. Обогреватель работает на полную, но не перегорает, как мы думали в первые секунды, когда включили его. Даже не дымится, согревает и гоняет вокруг себя горячий воздух, но его мало, его чертовски мало. Это тоже бесит. — Разница большая. — В чем? — В том, что охра смягчает. Не будь таким оранжевым.

Так дай мне воздух — Я стану тебе крылом, Я дам тебе бурю и, Может быть, Даже грозу.

Продолжаю мучить зажигалку, когда возвращается толика терпения, отвернувшись к оконному стеклу, чтобы твоего осуждающего взгляда не видеть. Мы меняемся ролями, это плохо, но я даже думать об этом не хочу. Исправляться — тоже. Когда-нибудь ты поймешь это и тоже... Смягчишься. Как охра. Хотя, о чем я, куда мягче? — Ты все еще оранжевый, прекрати. Слышу, как ты стучишь кистями по подставке, небрежно сбрасывая их туда, захлопывая крышку. Ткань не шуршит, но готов поспорить, что ты вытираешь ладони о первую попавшуюся тряпку. Ты не рисуешь. И почему ты не рисуешь? — Брось. Пауза слишком длинная, нарушается только щелканьем зажигалки, от тебя ничего не слышно. Это беспокоит. Бросаю зажигалку на подоконник, оборачиваясь и изумленно замирая, потому что прямо сейчас ты протягиваешь мне мое же пальто, а сам уже накинул на себя свое. А в рукаве пальто — розовый шарф. Вот же. — Пошли. Ты не спрашиваешь, ты ставишь перед фактом, смотришь в глаза настолько пронзительно, что отказаться — невозможно. Беру в руки пальто.

Твое время течет за мной, Как расплавленное стекло, Мои сны о тебе далеко остались внизу, За спиной.

Холодный воздух в лицо, под одежду, в волосах, он везде. Воздух дует-дует-дует, разносится, хотя воздух дуть не должен, воздух просто есть. Гоняются друг за другом только его потоки. Они же и края шарфа волочат. Ты довольно невозмутимо и криво завернул вокруг шеи голубой шарф. На один раз, для галочки, так и не запахнул пальто, сбежал по лестнице первым и долго следил, как я медленными шагами спускаюсь по ступенькам. Слышу, как ты цокаешь языком. Тц. Прямо так. — Слишком долго. — Прости. — Ускоряйся. Закатив глаза, шагаю где-то рядом, рефлекторно потянувшись к карманам. Ты наблюдаешь за этим и хмуришься, качая головой недовольно, но чего-то вслух не говоришь, отворачиваешься, смотришь на пробегающую мимо стайку детей и ухмыляешься. И с чего бы? Напротив — скудная детская площадка, достопримечательностью которой являются небольшие качели на одного. Тоскливые, ржавые, с деревянным сиденьем, ужасно скрипят, и вообще никем не использовались уже лет двадцать точно, но ты все равно тащишь меня туда. Конец марта. Мы как-то пережили эту зиму, кутаясь в пледы и грея друг друга, но с началом весны холода меньше не стало, он просто стал другим. Зимний со всех сторон окутывает пушистым одеялом и иногда даже приятно, а весенний... С привкусом дождя, слякотный, мокрый, пробирающийся до костей. Ты знаешь, что я ненавижу выходить на улицу весной в такую погоду. Потому, наверное, и ухмыляешься, гордо закидывая себе на плечи шарф.

Внизу проснутся метели, Чей воздух легок и дик, И зазвенят свиристели, Как ледяная вода, За тем, что мы не допели, Мой милый, Что не узнаешь из книг.

— Садись. — Чего? — Я тебя покачаю, садись. — Перестань. Качели не кажутся устойчивыми. Упадет и пятилетний ребенок, а я — явно старше, да и в весе буду больше. Но тебя этот факт не смущает нисколько, ты терпеливо ждешь, скрестив руки на груди и пристально наблюдая за мной, будто момента выжидаешь. Будто бы я пытаюсь оспаривать какой-то твой негласный закон. Снова смотришь, как я копаюсь по карманам и достаю спички. Хмуришься, прислоняясь плечом к опоре качелей, но все еще ждешь. Чего ждешь? Долго рассматривая спичечный коробок в руках, верчу и пачку сигарет, не зная, как лучше поступить. Честно говоря, дико путаюсь, все еще хочу разнести к чертовой матери эти полуиздохшие качели, тебя домой отвести и заставить усесться рядом с вшивым обогревателем, но поступаю, черт его, иначе. Все же закурив, умещаюсь на сидении гребаных качелей, делая затяжку. — Качай. Долго смотришь на меня, вскинув брови, явно диссонансишь, не зная, как себя повести. Но подходишь и все же раскачиваешь. Так и знал.

Я обещаю вернуться в наше личное никогда.

Скрипит, как я и думал, но не так сильно. По ушам не режет, почти не больно, значит, все в порядке. Раскачаться сильно эта старая рухлядь уже и не сможет, только слегка. Не упаду, дымом не поперхнусь. Возможно, темп раскачивания зависит даже не от самой качели, а от тебя, но задавать простых вопросов я не буду — ни к чему это сейчас. Закинув голову, выдыхаю дым наверх, не сразу замечая, что ты качели остановил и со спины подошел. Неловко вышло. Так неловко, что я даже улыбаюсь, а ты хмуришься и все же выдергиваешь сигарету из пальцев, выкидывая ту в снег. Ну, то есть, в то, что от него сейчас осталось. — Достаточно. — Думаешь? Склоняешься чуть ниже, улыбаясь — нет, почти скаля зубы — и цедишь, слишком близко: — Знаю. От меня пахнет этими дешевыми сигаретами, а от тебя — духами, кажется, с запахом кленового сиропа.

Не осенняя дремота над чеканным переплетом — То за нами сны приходят, Сны выходят на охоту: Для медведя, для разлуки Есть у них тугие луки, И гарпун для белой ночи и белого кита.

— Завтра мы тоже пойдем гулять. — Я устал и хочу сидеть дома. — Думаю, что если я заставлю тебя прогуляться чуточку дольше, чем обычно, ноги не отвалятся. — Я все еще не хочу никуда идти. — Ты хочешь сказать, что когда-то жалел, что пошел со мной? Улыбаешься. — К тому же, ты уверен, что не хочешь увидеть нечто прекрасное?

Перед тем, как очнуться, смотри — С твоего корабля Крысой прыгает страх, почти не касаясь бортов.

— Скоро апрель. — И что? — Все растает. — И что? — Мы сможем сходить на набережную.

И ты видишь, как мимо плывет-плывет голубая Земля На спинах холодных гладких черных китов.