Пустые губы

Ты же знаешь, что я курю, верно? Запрещаешь курить в квартире, запрещаешь курить в принципе, брезгливо морщишь нос, и мне, признаться, нравится, когда ты выхватываешь сигарету в последний момент, не давая делать затяжку. Это приятно холодит каждую клеточку тела. Сначала холодит, а потом целиком и полностью теплом отдается. Так уж получается. — Тойлен, ты все? — Да, удачи, Мелоди. Я выхожу со стороны черного хода, достаю зажигалку. Сигареты в пачке закончились. Черт, надо будет зайти и купить по дороге — думал я тогда, а затем мысленно начал считать. Первая. — Хэй, Мэри, у тебя есть сигареты? — оглядываюсь на вышедшую блондинку. Та копается в карманах задумчиво, достает пачку и протягивает мне сигарету. — Последняя. — Спасибо. Первая затяжка всегда тяжелая и неприятная, особенно если поджигать спичками. Вдох, выдох. На пару секунд прикрыв глаза, выдыхаю долго. Даже как-то слишком. — Спасибо. — Ты уже говорил. — Забей. Медленно шагаю в сторону остановки. Медленно, медленно, медленно, затягиваясь с периодичностью в десять секунд между. Мне как-то и минуты не хватает. После первой лишь слабо наливаются свинцом ноги, но этого достаточно для того, чтобы добраться до дома. Больше мне, наверное, и не нужно будет. Увидев по дороге ларек, покупаю там упаковку вишневых сигарет. Вторая. Тут же, с лету, просто потому что эти сигареты — мои любимые. Мне не нужно прятаться от тебя, как подростку, так что... Почему нет? Щелк зажигалкой, щелк кнопкой. Вдох, выдох, они, в самом деле отдают чем-то вишневым, потому и невероятно нравятся мне. Добравшись до остановки, зажимаю сигарету между зубами, пока достаю телефон и торопливо печатаю: Я на остановке. Скоро буду. Хочется поскорее вернуться, поскорее... Просто поскорее. В безветрие дым клубится рядом — вспоминаю тот день, когда ты потащил меня качаться на качелях. Это было непривлекательно для меня тогда, а сейчас мы вместе так и не можем ее найти. Бычок в местной урне, на подходе мой автобус. Третья. Уже на выходе в последний раз проверяю оповещения на предмет ответов от тебя. Молчишь. Времени — половина двенадцатого, может, спишь? Кто знает. Хэй? Я занят. А чем? Ты уже не отвечаешь, я не имею ни малейшего понятия о том, чем ты занят, и это как-то... тяжко. О том, что ты можешь рисовать, я думаю в последнюю очередь, когда уже снова щелкаю фильтром. На улице холодно, идти приходится быстрее, затягиваться — тоже быстрее. Быстрее, быстрее, быстрее, просто для галочки, чтобы было, чтобы не чувствовать себя ущербным, раз начал. Холод сказывается неприятно — руки начинают слабо дрожать. Четвертая. Тебя нет дома. Ни на кухне, ни в ванной, ни в комнате. Я торопливо набираю тебе еще несколько сообщений, пытаюсь звонить, но толка от этого практически нет, а автоответчик красноречиво шлет меня нахуй. Что же, я подожду. Садясь на стул у подоконника на кухне, достаю свои вишневые сигареты вместе с зажигалкой, пепельницу притягиваю ближе, а окно — нараспашку. Мобильный рядом, как прикованный жду, когда мелькнет индикатор или эта металлическая сука начнет вибрировать, оповещая меня о том, что ты появился в сети. Пепел в пепельницу стряхиваю пока что ровно, спустя пару затяжек почти промахиваюсь, но смотреть на мобильник не перестаю. Боюсь упустить. Дым летит прямо в открытое окно, очень удобно. Прохладно в то же время. Сигарета заканчивается слишком быстро, а времени — около часа. Мне уже хочется обзвонить все больницы и морги, чтобы убедиться, что тебя там нет. Пятая. Когда закуриваю снова, то чувствую, что на кухне стало холодно. Кофе бы выпить, или еще чего горячего... Усмехаясь, ставлю чайник, чтобы заварить себе несквик на воде — молоко у нас закончилось еще два дня назад, надо купить. Не забыть и купить. Пока чайник кипятится, я успеваю докурить, потушить окурок и достать себе кружку. Получилось, правда, неловко: достать получилось со второго раза, первая кружка оказалась безбожно разбита. Осколки на полу. Потом уберу. Несквик горячий, становится теплее. Шестая. Все еще проверяю мобильный как заговоренный, набираю еще пару раз. Руки дрожат — от неуверенности, что ли — а автоответчик непреклонен, продолжает сообщать, что тебя нет. Я закуриваю снова, пока пью несквик, чувствуя, как подгибаются колени и хочется опуститься на что-то, с чего я не грохнусь тут же. Стараюсь думать о хорошем, но в голову лезет только плохое. То, например, как сегодня утром я нагрубил тебе — удивительно, ведь раньше ничего подобного с нами не случалось. Это гораздо важнее, чем работа, черт ее возьми. Сигарета заканчивается, а несквика еще — полкружки. Седьмая. Как только заканчивается несквик, мне становится холодно. До той степени, что даже подниматься на ноги это мешает. Однако до сигарет дотянуться — нет, не мешает, я прикуриваю еще одну. Вишня постепенно исчезает, я перестаю ее замечать. Когда делаю затяжку, исчезает дрожь, а затем будто с новой силой колотит, так, что сигарету в пальцах держать уже неудобно. Странно, но это уже меня не волнует. Даже к холоду вокруг отношусь с непривычной и излишней апатией, безразлично стряхивая пепел. Сколько бы ни затягивался, все еще смотрю на то, светится ли индикатор на мобильном. Восьмая. Кажется, меня немного тошнит. Обед был такой себе, видимо, подсунули какой-то просроченный полуфабрикат. Слабо дрожат ладони, а искусственное спокойствие овладевает целиком и полностью. Я не поднимаюсь, а закуриваю, чтобы унять дрожь. Времени — два часа ночи. На полу разбитая чашка, окно все еще распахнуто, я все еще на табуретке рядом с окном, а ноги все еще гнутся в коленях как последние суки. Индикатор на мобильном все еще ни о чем не говорит. Девятая. Решив оглядеться, замечаю мотылька и осу у лампочки на кухне. Говорят, что от дыма осы засыпают. С ухмылкой достаю из пачки еще одну сигарету, закуриваю, делая особенно глубокие затяжки, выдыхая как можно больше дыма в сторону ебливой осы. Пусть сдохнет. Десятая. Оса не жужжит, стоически терпит. Приняла вызов, чертовка. Что же, ладно, давай померимся силами, смешная ж ты мразь. Закуриваю снова и поднимаюсь, чтобы выдыхать демонстративно в осу. Она не ожидала такого исхода событий, оттого и упала на пол с тихим жужжанием. Чувствую себя этой осой: ноги гнутся, дрожат в коленях, сигарета в пальцах тоже дрожит, а звонка от тебя так и не было. Ни одного, ни двух, ни трех — сколько я звонил тебе сам. Давлю осу ботинком — дома мы не разуваемся. Одиннадцатая. Где-то здесь я и начал считать окурки, ухмыляясь. Упал на табуретку обратно, стряхиваю пыль и не держу судороги — не от кого ее прятать, тебя ведь дома нет. И вряд ли ты сегодня явишься. Или... Черт, уже ведь наступило завтра, верно? Я увлекся подсчетом окурков и часов до той степени, что не слышал открывающийся дверной замок. Две... кх. — Блять, Тойлен! Когда я закуриваю двенадцатую, она вдруг исчезает из пальцев, ломается и падает в пепельницу. Какого... Кашляю дымом, зажмурившись и выронив из пальцев погаснувшую зажигалку. Она с громким стуком на пол падает в возникшей тишине. А я начинаю соображать — улыбка на губах растягивается. — Джек. — Какого хрена, Тойлен? — Ты дома. — Восемь? — Одиннадцать. — Боже... Я не вижу твоего лица — сам утыкаюсь носом в твой бок и чувствую запах улицы. Тебя и улицы. Даже с распахнутым окном все было совсем не так. Наверное, ты злишься. Пусть так. В конце концов... Есть за что?